Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Партизан с правдой о войне

Валентин Тарас. 58 мин. О полицаях. О партизанах. Военнопленных. Антисемитизме. Еврейских бойцах. Минском гетто. Белорусской идее. Жизни людей при оккупации. «Чекистах». Менталитете белорусов. Польской Армии Крайова в Беларуси.... 

(« Сырая» запись для фильма, где нужны только ответы героя интервью. А вопросы, как и автор за кадром) 

Подпольное имя "Вилек"



В подполье минского гетто и в партизанах его звали « Вилек». Владимир Рубежин. Три боевых ордена в 13 лет.
Подполье, гетто,судьба поляков из Армии Крайовой, партизаны, соседи. Крах мечты после войны.
Записал его еще в 2008 году, для эпизода в свой фильм о Еврейских партизанских отрядах Беларуси.
Но хотел сделать сюжет. А программы своей уже не стало.  « Пробивать» не пробовал. Не приходилось раньше. Да и не люблю объясняться с полицаями.

Вот, просто сложил, прикрыл. Герой войны, мальчишка: кому глаза колет - кому пример.

А в фильме он остался, как эпизод. Удивительной целой и цельной жизни...

Полезный совет

Полезный совет:
Если к вам в квартиру ночью вломились вооруженные неизвестные в масках, то не сопротивляйтесь, отдайте все, накройте круглый стол и вступите в переговоры. Может, что-то дадут. Не оскобляйте, ведь вы ничего о них не знаете.
Покажите им икону,читайте вслух «Отче наш» и верьте в лучшее.
Оно обязательно придет…

Валентин Тарас

тарасDDSC00
Валентин Тарас, интеллектуал и известный белорусский публицист, недавно ушел из жизни. Но для меня, как и писатель Василь Быков или Алесь Адамович, он остался живым воплощением того, что называют совестью нации. Все, что касалось Беларуси, он пропускал через себя, о себе не думая.  И сегодня, и  будучи мальчишкой, когда он добровольно бежал из Минска в лес к партизанам. Незадолго до его неожиданного, как это всегда  случается, ухода я как-то заехал к нему с видеокамерой   поговорить о том времени, которое,  во- многом, не так уж и далеко, как кажется.


  • Когда немцы вошли в Минск, это было потрясающим шоком. Просто не верили. Глаза не верили в то, что они видят. Но это было так. В Минске я не видел, но я знаю достоверно, что во многих небольших городах и деревнях, особенно в Западной Беларуси, их встречали хлебом- солью. Часть населения - нельзя сказать, что все население. Но были люди, которые  увидели в них освободителей. Кстати, многие из этих людей впоследствии стали коллаборантами. Те, кто помоложе, пошли в полицию. Но я знаю это достоверно,большинство людей очень скоро разочаровались. Они увидели оккупационный режим.  Целая куча запретов. Вплоть до того, что дорогу переходить, где не положено, запрещается. И за нарушение каждого запрета  был один рефрен -  расстрел, расстрел, расстрел. Буквально через три недели  полсе оккупации в Минске уже были виселицы, уже висели люди.

На на минчан немцы обрушили репрессии сразу. Они похватали все мужское население в возрасте от 16-ти- примерно до пятидесяти лет и загнали на пустырь. Такой сделали лагерь. И люди провели там десять дней. Им не давали ни еды,  ни воды, ничего. Там черт знает, что  творилось. А потом они начали сортировку. Это были репрессии, чтобы ошеломить сразу, чтобы ни у кого не было и мысли о сопротивлении.

Я это к чему вспоминаю? Сейчас очень многие, в том числе и молодые  наши историки говорят, что гитлеровский режим по отношению к сталинскому был для Беларуси меньшим злом. И что не было никаких репрессий от немцев, если бы не партизаны. А партизаны были созданы чекистами и только чекистами. И реакцией немцев на это всё и было сожжение деревень и свирепость оккупантов. Это всё болтовня. Либо от невежества тех, кто не знает реалии тогдашней жизни. Либо это политические спекуляции.

Я ушел в партизаны подростком, воевал с сорок третьего года и я знаю, что мой отряд был создан никакими не чекистами. Частично это были окруженцы - военнослужащие, которые не сдались в плен, а прятались по деревням, по лесам. И где-то к осени сорок первого года они уже начали создавать, чисто стихийно, первые партизанские отряды. Вот так  был создан и мой отряд  «За советскую родину» , из которого потом выросла целая бригада. И никакие чекисты не создавали. Были очень много местного населения в моем отряде, много минчан. В каждом отряде был « особый отдел» , это ясно. Особый отдел  - это особый разговор. Без него было невозможно. Это оккупированная территория, мало ли кто может проникнуть в отряд. Но со временем они вырождались в охранку, как это было по всей стране. И мы этих особистов недолюбливали и, прежде всего, боялись. Когда приходили и говорили, что тебя вызывают в особый отдел, к некоему Метелкину, то человек бледнел. Ничего за тобой не было, опасаться нечего, но сам факт, что тебя вызывают туда вызывал большую тревогу. Все было. Были и бессудные расстрелы и произвол. Но я хочу подчеркнуть, что это происходило позже. Где-то в начале сорок третьего года к нам прибыли уполномоченные Министерства государственной Безопасности из Москвы и вот они занялись проверкой этих партизанских отрядов. И  были репрессии якобы за утрату политической бдительности.

А чем питались? - Мне этот вопрос часто задают,. Даже не задают, а упрекают. Ну, мол, твои партизаны... Я вот в период оккупации жил в своей деревне и был твоим ровесником. И помню, когда пришли партизаны и забирали корову, продукты, сапоги забирали. Один писатель, ныне покойный... Очень хороший, замечательный писатель, я бы сказал классик белорусской  прозы 20 -го века, без преувеличения. Фамилию здесь называть не буду. Вот он меня всю жизнь упрекал -  Что ты все о своих партизанах твердишь? Партизаны у моего отца сапоги забрали, совсем новые еще, польские сапоги. Совсем  не ношенные, желтые, с высокими отворотами, красивые.  Я помню эти сапоги, как сегодня. Пришли  из леса, забрали. А ты мне говоришь - партизаны...

У каждого была своя война. Даже когда ее, по сути, и не было.

Collapse )

Валентин Тарас

тарасDDSC00

Валентин Тарас, интеллектуал и белорусский публицист, недавно ушел из жизни. Но для меня, как и писатель Василь Быков или Алесь Адамович, он остался живым воплощением того, что называют совестью нации. Все, что касалось Беларуси, он пропускал через себя, о себе не думая.  И сегодня, и  будучи мальчишкой, когда он добровольно бежал из Минска в лес к партизанам. Незадолго до его неожиданного, как это всегда  случается, ухода я как-то заехал к нему с видеокамерой   поговорить о том времени...


  • Когда немцы вошли в Минск, это было потрясающим шоком. Просто не верили. Глаза не верили. Но это было так. В Минске я не видел, но я знаю достоверно, что во многих небольших городах и деревнях, особенно в Западной Беларуси, их встречали хлебом- солью. Часть населения - нельзя сказать, что все население. Но были люди, которые  увидели в них освободителей. Кстати, многие из этих людей впоследствии стали коллаборантами. Те, кто помоложе, пошли в полицию. Но я знаю это достоверно,большинство людей очень скоро разочаровались. Они увидели оккупационный режим.  Целая куча запретов. Вплоть до того, что дорогу переходить, где не положено, запрещается. И за нарушение каждого запрета  был один рефрен -  расстрел, расстрел, расстрел. Буквально через три недели  после оккупации в Минске уже были виселицы, уже висели люди.

На  минчан немцы обрушили репрессии сразу. Они похватали все мужское население в возрасте от 16-ти до пятидесяти лет и загнали на пустырь. Такой сделали лагерь. И люди провели там десять дней. Им не давали ни еды,  ни воды, ничего. Там черт знает, что  творилось. А потом они начали сортировку.  Это были репрессии, чтобы ошеломить сразу, чтобы ни у кого не было и мысли о сопротивлении.

Я это к чему вспоминаю? Сейчас очень многие, в том числе и молодые  наши историки говорят, что гитлеровский режим по отношению к сталинскому был для Беларуси меньшим злом. И что не было бы никаких репрессий от немцев, если бы не партизаны. А партизаны были созданы чекистами и только чекистами. И реакцией немцев на это всё и было сожжение деревень и свирепость оккупантов. Это всё болтовня. Либо от невежества тех, кто не знает реалии тогдашней жизни. Либо это политические спекуляции.

Я ушел в партизаны подростком, воевал с сорок третьего года и я знаю, что мой отряд был создан никакими не чекистами. Частично это были окруженцы - военнослужащие, которые не сдались в плен, а прятались по деревням, по лесам. И где-то к осени сорок первого года они уже начали создавать, чисто стихийно, первые партизанские отряды. Вот так  был создан и мой отряд  «За советскую Родину» , из которого потом выросла целая бригада. И никакие чекисты не создавали. Было очень много местного населения в моем отряде, много минчан. В каждом отряде был « особый отдел» , это ясно. Особый отдел  - это особый разговор. Без него было невозможно. Это оккупированная территория, мало ли кто может проникнуть в отряд. Но со временем они вырождались в охранку, как это было по всей стране. И мы этих особистов недолюбливали и, прежде всего, боялись. Когда приходили и говорили, что тебя вызывают в особый отдел, к некоему Метелкину, то человек бледнел. Ничего за тобой не было, опасаться нечего, но сам факт, что тебя вызывают туда вызывал большую тревогу. Все было. Были и бессудные расстрелы и произвол. Но я хочу подчеркнуть, что это происходило позже. Где-то в начале сорок третьего года к нам прибыли уполномоченные Министерства государственной безопасности из Москвы и вот они занялись проверкой этих партизанских отрядов. И  были репрессии якобы за утрату политической бдительности.

А чем питались? - Мне этот вопрос часто задают,. Даже не задают, а упрекают. Ну, мол, твои партизаны... Я вот в период оккупации жил в своей деревне и был твоим ровесником. И помню, когда пришли партизаны и забрали корову, продукты, сапоги забрали. Один писатель, ныне покойный... Очень хороший, замечательный писатель, я бы сказал классик белорусской  прозы 20 -го века, без преувеличения. Фамилию здесь называть не буду. Вот он меня всю жизнь упрекал -  Что ты все о своих партизанах твердишь? Партизаны у моего отца сапоги забрали, совсем новые еще, польские сапоги. Совсем  не ношенные, желтые, с высокими отворотами, красивые.  Я помню эти сапоги, как сегодня. Пришли  из леса, забрали. А ты мне говоришь - партизаны...

У каждого была своя война. Даже у кого ее, по сути, и не было.

Collapse )

Польско-белорусская граница

Польша. Десять метров: от "блондинки" до антисемита

Чтобы почувствовать себя идиотом, совсем не обязательно им быть. Достаточно с ним пообщаться... В этот день, во всем солнечный и легкий, я в тридцатый или сороковой раз за последение четверть века проезжал белорусско- польскую границу. Даже не в Польшу - на Европу. Через Белосток. На машине я не один раз объездил ее буквально всю,кроме Румынии - из Лондона, Израиля и Беларуси. На Брест и дальше идет основная трасса, но там много российских машин, а чуть в сторону - оно свободней. Ехал налегке, поскольку новые носки или трусы можно купить веде и стОят они, и выглядят примерно везде одинаково. Как и одежда европейцев, не идущих на банкет и не работающих на панели.

С белорусской стороны машин не оказалось совсем и я прошел границу за две минуты. Таможню не видел вобще. Так же, как прилетая в Лондон, Стокгольм, Ханой или Токио. Профессионалы, что есть - то есть. Как и было везде и всегда. Кроме Польши. Ведь на машине у меня были белорусские номера. А это - чревато.

За небольшим пограничным мостом неожиданно остановил польский жовнер -
- Выйдите из машины и... вытрите ноги. Я понял, что что-то пропустил в этой жизни, значит надо делать, как положено. Зачем теряться в догадках, когда говоришь с человеком в форме? Это так же бесмысленно, как искать смысл в жизни. Я вышел и позади машины, которая уже стояла на черном покрытии старательно, как мой пес на утренней прогулке, четырежды вытер ноги.
Посмотрел на жовнера, почти преданно - Все в порядке?
- Да не здесь, - слегка разозлился он и указал дальше, где у обочины лежала черная губка, пропитанная, видать, каким-то раствором. Я снова, по собачьи - а как еще вести себя с человеков в погонах? - подрючил ногами и сообразил, что в Беларуси, как пишут в прессе, нашлась свиная чума и, видать, дезинфицируют всех оттуда, чтоб не привнесли на свох штиблетах заразу в Европу. Понятно.

С чистыми ногами и, тем более документами и совестью, я подогнал машину к польскому пункту пропуска. Несколько машин впереди пролетели быстро, Мне везло - надо было еще успеть домой к друзьяи в Чехии. А это совсем не близко. Все складывалось. Но формально. А (не)человеческий фактор?
Мне, вообще, везет по жизни: на светлых и умных людей, независимо от стран проживания, которых встречаешь или нередко они приходят сами.  Но и на двуногих, наскакивающих без повода или провоцирования. Это на их генетическом уровне агрессивное неприятие " чужака". Карма, видать, у меня такая. " Никак" - как у многих других - почему-то никогда не складывается.
А, почему-то, все равно везет. Без "них"," этих", разве просмакуешь вкус жизни?

Между тем, к машине из будки выскочила яркая блондинка в военной форме. Пограничники во всем мире берут паспорт и просят открыть багажник - на предмет провозимого там нелегала. Это везде и знакомо, потому как правильно.
- Запасное колесо покажите? - вдруг спросила блондинка, типа пограничник
- У меня есть, конечно, - не понял я.
- Так покажите!
Я даже не успел удивиться и только подумал, что может привозят сейчас в Польшу на легковых авто среднего класса вместо колеса совсем худощавых вьетнамцев или камбоджийцев. Хотя, вроде, все равно маловато. Но кто его знает? Если судят и сажают - значит есть за что, так повелось с тридцать седьмого года,но мы же, кого пока не тронули, просто не в курсе: А вдруг? "Нет дыма без огня". Без повода не тронут. Приказывают - значит надо. Им виднее...
- Хорошо, - сказала блондинка - А почему у вас только одна сумка багажа?
- Умному достаточно, - хотел было ответить я, но подумал, что это будет глупо. Блондинок , любого окраса, злить нельзя - опасно. Но она уже полезла в сумку и перебирала до дна пока еще чистые, к сожалению, носки и трусы с рубашками.

- Цель выезда? - Туризм. - На сколько вы едете? - На две - три недели.
Господи, но как мне захотелось сказать - А какое твое дело? Промолчал. Молчание - это единственная защита от идиотов.
Проблема в том, что изначально ты в каждом видишь человека. Разных - но все равно человека. А они порой сами себя обдирают, как капусту, до голой вонючеей кочерыжки. Какие и есть. И запаха не ощущают. У львов и гиен - своя норма запахов. Как у пчел и ос, муравьев и мандавошек.

- Не понятно, - сказал блондинка с погонами,наморщила отштукатуренный лоб и вдруг выдала - Человек не может ехать туристом на две недели с одной легкой сумкой вещей.
- Три, - я хотел было ее поправить, но передумал. Явно психиатрическая клиника. Плохи дела в Польше, если у них такие бойцы стоят на паспортном пограничном контроле. Новое поколение новой Польши. Поэтому промычал примирительно - А мне и не надо.
И еще, я понял, что это не просто блондинка. Это блонднка - блондинка. Когда у нее будут приличная зарплата и реальные кредитные каточки, то она тоже смогла бы ехать куда-то с одной сумкой и не обращать внимания на " лейбл", а только на качество и "нравится - не нравится." Но ведь у нее этого не будет никогда. Потому что она - блондинка. И живет не в Варшаве и не в Москве, где можно хотя бы познакомиться с обеспеченным успешным парнем или " папиком", а в деревне, рядом с пропускным пунктом.
Но это я подумал, а не говорил. Я же не самоубийца.

- Поднимите задние сидения в машине, - далее продолжила шоу пограничница. И я снова почувствал себя идиотом - за шесть лет на своей " малышке" я ни разу не поднимал сидения. Я даже не знал, что там что-то есть, хотя десятки раз проезжал разные границы. Блондинка, как современная женщина, все сделала сама. Оказалось, что под сидениями есть полые пространства - можно возить пачки долларов или блоки сигарет. Она так и спросила потом, как настоящий, наверное, польский пограничник - Сигареты, алкоголь есть?
Девушка подняла сидения впереди тоже и устроила развлечение тем белорусам, кто в очереди, уже застоялся, ожидая. Она, согнувшись, как гимнастка, совала голову под кресла, сопела в мой рюкзачок и бардачок, и наконец вдруг увидела сзади стоящий на полу пластиковый пакет с едой в дорогу: термос, печенье, яблоки. яйца.
- Это что, продукты? - спросила она и полезла перебирать нехитрую жратву в дорогу. Таких пограничников я не видел даже в Африке.

Но опять понял, что это не блондинка - блондинка. А блондинка - блондинка - блондинка.
Или даже не " Блонда" - любимая овчарка фюрера. Та была явно умнее.

И я  осмелился спросить,засомневавшись, когда она наконец оторвалась от моего пакета с едой - Скажите, а вы и вправду пограничник?
- Да, - выпрямилась блонднка - Я польский пограничник.
И тогда мне стало весело.
Так бывает, когда ты еще не знаешь, что ждет впереди.
А пока она начала изучать уже в своей будке мой двойной. по- толщине, и потому тоже подозрительный паспорт, мы поговорли а с белорусами, скучавшими позади. Ребята ехали в Варшаву от фирмы на стажировку. Один - второй раз " в Европу", второй - в первый. У них оказались друзья и родные в Израиле и они обеспокоенно спрашивали меня - Как там, с сектором Газа? И что происходит в Египте, отразиться ли на Израиле? Когда белорусам отменят туда визы?
- Это что? - вдруг прервала нашу уже беседу блондинка, показывая мне мой паспорт и какую - то визу.- Это виза Лаоса,  - сказал я, присмотревшись, и уже не вникая ни во что. На автопилоте. Тоже защитная реакция от облеченных идиотов.
Но я снова понял, что это не блондинка. А блондинка - блондинка - блондинка - блондинка.

- Лаоса? - подозрительно переспросила она - Это где?
- Это в Африке, - наконец запсиховал я от европоляков. Мне страшно захотелось вырваться хоть куда-нибудь, но подальше, на свободу, к людям. Без "е".
Я еще не знал, наивный, что будет через десять метров впереди.
Collapse )








Вахтанг Кикабидзе

Вахтангу Кикабидзе 75, оказывается. Фото у него дома в Тбилиси, два года назад.
- Ты знаешь, - сказал Вахтанг. Он же Буба. Он же умница - Тут приехали друзья из Латвии. Сегодня вечером я пригласил их в грузинский ресторан, присоединяйся, буду рад. Очень интересный человек будет. Он находит в лесах и болотах,поднимает и реставрирует старые военные танки...


  • А его случайно не Игорь зовут? - спрашиваю.

  • Игорь, - даже растерялся Вахтанг.

  • Так я его неплохо знаю, снимал большой сюжет для фильма о Латвии. И его, и дом, и танки. От Т-34  на ходу до уникального тяжелого КВ « Клемент Ворошилов».

Так одна  хорошая встреча потянула другую. Из разных стран - в третьей стране.

В этой жизни порой  сталкиваешься с шушерой. Неприятно, мажется, но это не важно.
Важно, с кем встречаешься,говоришь, кого слушаешь и сидишь за одном столом. И мир становится светлым и маленьким, по большому счету: что в Грузии, что в Латвии, что в Беларуси.

Не говоря уже об Израиле или России.

Кикабидзе - это настоящий « бренд» Грузии. Красивый, открытый и глубокий. Как мартовское небо над Тбилиси в те дни, которые прошли.
Но остались...
PS  И ни один русский канал интервью с ним не взял. Команды-то сверху, баранам,не было...
КикабидзеБуба

Не просто выжить - а бороться...

гинзбург

Мне повезло застать времена на российском телевидении, когда о войне и ветеранах можно было рассказывать не по разнорядке праздничных дат и по команде сверху. Как сегодня. Поэтому Бориса Гинзбурга, боевого партизана из Беларуси, живущего  в израильскойм Ашдоде, я запомнил энергичной, несмотря на возраст, выправкой. Таким есть, что рассказать. О себе, о людях и нелюдях.
И о времени - которое, на самом деле, вне времени...


  • Немцы пришли в наше местечко  уже в конце июня 1941 года, через несколько дней после начала войны. Это было на бывшей польско- советской границе, на реке Случ и районе Пинска.И называлось местечко... Ленино. Не больше, ни меньше. Мы были с польской стороны и стали советскими только в 1939 году. Когда пришли немцы, мы сразу поняли с кем столкнулись. До этого никто не верил в разговоры об убийствах. Старшее поколение помнило, что немцы в Первой мировой войне к евреям относились довольно хорошо. Поэтому все были уверены, что  оккупация простым людям, в том числе и евреям, ничем особо не грозит.

Хотя около нас были два пограничных моста через реку, когда началась война, через них буквально хлынули потоки военных, выходившись из окружения и беженцы. Среди них было немало  евреев, бежавшие до этого из Польши, на которую сначала напала Германия. Они уже что-то знали и говорили людям  правду. Но в нее было трудно поверить.

Мало того, уже 25 июня, через три дня после начала войны, «советы» взорвали эти два спасительных моста, так что многие  уже не могли убежать на восток. Вскоре пришли немцы. Они сразу  мобилизовали евреев местечка восстанавливать эти мосты, белорусов не трогали. Выгоняли на работу до ста человек. Среди евреев было много ремесленников: плотники, столяры, рабочие разных специальностей. Мосты построили за две недели. И сразу после этого  всех нас  согнали на центральную площадь и объявили, что теперь мол вы живете по правилам гетто. Каждый должен был сделать и нашить себе желтую лату с  шестиконечной звездой Давида.Сначала - на рукаве. По тротуарам не ходить, ночью свет не зажигать, то нельзя, это нельзя. За любое нарушение расстрел. И началось... Пошли погромы. Немцы вместе с местными полицаями пошли по домам и стали грабить. Чуть ослушался - сразу в голову пуля и всё.

Белорусы встретили немцев сначала лояльно. Хотя мы совсем недавно оказались в СССР, новая власть смогла быстро нажить себе врагов. Кого-то  уже репрессировали и вывезли в Сибирь, как « кулаков», зажиточных крестьян, кого-то забрали в лагеря. Были и те,кто радовался немцам, потому что появилась возможность пограбить соседа, взять чужое добро.

В сентябре в местечке сформировали обоз, чтобы возить собранное зерно - война-то началась летом, перед урожаем. Надо было отвезти зерно на станцию Лахва. Это в тридцати километров от нас. Вокруг лесная глушь, полесские болота. У нас был конь и мой отец до войны занимался перевозкой бревен для богатого купца. У нас же вокруг большие лесные массивы. Лес и кормил многих. Нам сказали,что наш конь тоже включен в обоз для вывоза урожая на станцию. Отец приболел и мы решили, что с конем пойду я, шестнадцатилетний. Собрали более двадцати подвод, загрузили их мешками с зерном, овсом. Всё немцам. Они и сопровождали.

Но в обозе им тут же подсказали, что среди возчиков есть и еврей. Ко мне на подводу пересел молоденький эсэсовец. Что он со мной сделал...Это не забыть никогда. Все тридцать километров до станции, вместо коня, он хлестал меня. Всю дорогу. Тогда я лично убедился, один из первых у нас, что такое немцы и что такое СС. Спасения не было. Он заставил меня бежать вместе с конем и бил кнутом.

[Spoiler (click to open)]

Конь был голодный и начал отставать. Этот молоденький эсэсовец начал бил меня еще сильнее. И тут в одной деревушке, которую мы проходили, у дороги, я увидел, что в поле работает женщина с конем.  Подбежал к ней и слезно стал просить - Тетушка, спаси, немец меня забьет. Давай поменяем коня.

И она меня, избитого, пожалела. Мы быстро перепрягли коней. Тот отдохнувший, молоденький. Но  все равно я должен был бежать рядом с подводой. И это  было не всё. На станции под вечер мы  выгрузили мешки, а этот немец уже бегает между подводами  и ищет - Где мой юде, еврей? И опять спасли белорусы. Соседка,здоровая такая женщина, увидела его и говорит мне - прячься под  телегу, иначе он тебя найдет и убьёт. Я спрятался и немец меня не заметил. Тут снова команда -  Обратно!

Я на коня -  и бежать. Кони дорогу запоминают и он понес меня к себе домой. Так я спасся. Вернул женщине коня, забрал своего и потом сути добирался домой, пятнадцать километров два дня. Конь в гетто был совсем голодный. Пройдет сто метров и я выпасываю его двадцать минут, поест немного  - и опять ползем.

Но вернулся.

В местечке нас каждый день выгоняли на «черные» работы - убирать, строить, мыть немецкие казармы. Как -то жили. Весной 1942 года, как раз на еврейский праздник Песах, почти 200 трудоспособных  и здоровых евреев местечка, мужчин и подростков, вдруг перегнали в Брестскую область, в Ганцевичи, где создали что-то вроде концлагеря для нас, при гетто. Там была каторжная тяжелая работа - и глину таскать на кирпичном заводе, и бревна - для дорог. Но люди начали готовить побег в лес. Начали организовываться.

Руководителем был  начальник юденрата гетто польский еврей, между прочим, ученый - физик. Были созданы « десятки», но главное - надо было куда-то бежать, а не просто в никуда. Искали связь с партизанами, которых было еще мало. И на каких условиях уходить в лес? Мы-то были без оружия.

Не успели. В августе 1942 года две тысяч евреев гетто вдруг собрали, отвели к большой яме и расстреляли. Мы, из лагеря, а это почти шестьсот человек, были на работах. Когда узнали, то сразу решили бежать, не дожидаясь ночи.Потому что уже ночью могли прийти за нами.

Короче, порвали колючую проволоку и побежали, кто куда. Немцы и полицаи сначала растерялись, а потом началась стрельба. Лагерь находился в городе и бежать надо было мимо хорошо охраняемой станции. Половина из нас погибли. Многих, кто пытался спрятаться ловили местные антисемиты - сдавали немцам. Мы, четверо,двое мальчишек, ребенок и взрослый,подслеповатый портной, пересочили через железную дорогу и добежали до кустов. Так мы тогда спаслись. Восемь дней мы блуждали по лесам, двигались только ночью, в сторону дома, спрашивали  на хуторах - где партизаны?

И наконец встретили. Брать без оружия нас не хотели. Но мы упросили - в первом же бою пойдем с голыми руками и добудем себе оружия. У нас выхода нет. Всё равно убьют. Костяк отряда,куда мы попали, составляли военнопленные красноармейцы, бежавшие из лагеря. Причем, тоже из Ганцевич. Поэтому они нас поняли и приняли. Так я стал партизаном в шестнадцать лет.

Вскоре наш отряд, вместе с другими задумал нападение на мое местечко. Так случилось. Дело в том, что у нас размещался  гарнизон полицаев,  человек сто пятьдесят. Полицаями командовали немецкие офицеры.  Командование решило разогнать полицаев. Достали план местечка, а меня, как знающего местность, привлекли проводником. Уже на месте я должен был развести группы, показать им где конкретно  дзот, казармы. Сам я шел с подразделением из девяти человек, которые должны были уничтожить коменданта  гарнизона – гебитскомиссара и его помощника, которые жили в частных домах. Партизан было около двухсот.

Мы шли ночь и рано утром начали атаку.  Тогда я сразу подобрал брошенную винтовку для себя. Это была винтовка Мосина  начала века. Больше меня в полтора раза. Но мое первое оружие. Мы обложили дом гебитскомиссара и пристрелили его. Я спросил соседей где его заместитель и первым ворвался в другой дом. Здоровый немец-офицер как раз вылезал из-под кровати с пистолетом в руках. Я выбил пистолет. Но он кинулся на меня, прижал к печке и начал душить. Силы были не равны. Спас меня партизан,который влез в окно и я крикнул ему – Стреляй. Он прижал винтовку к голове офицера,чтобы не поранить меня и выстрелил.

Затем я пошел в наш дом неподалеку. Он уже был разграблен. А всю мою многочисленную семью, как я уже знал, расстреляли в яме за местечком.  Я хотел сжечь наш дом, но выскочили соседи и отговорили. В том бою я набрал  оружия и  столько гранат, что сгибался под тяжестью железа. Так я стал уже и боевым партизаном, но, в основном,меня отправляли в разведку.

Оружие мы добывали сами и берегли каждый патрон. Москва помогала. Самолеты присылали боеприпасы. Но главное – забирали раненных.

Дисциплина была довольно строгая. Некоторые местные сбивались в банды и под видом партизан грабили население. Мы с ними боролись. Помню однажды наши захватили двоих еврейских  парней моих лет. Я узнал их. Они тоже бежали из гетто Ганцевичей, но то ли их не взяли партизаны, то ли они сами по себе болтались. Не хотели воевать. А есть-то надо. Парни грабили крестьян. Их поймали и расстреляли без суда прямо в доме. Вынесли мне их полушубок. Но я не взял. Не смог.

Немцев в плен не брали, а с полицаями разбирались персонально. Расстреливали или вербовали. Женщин в лесу почти не было, но в деревнях находили зазнобу. Одна меня все время уговаривала не возвращаться в отряд, а переждать войну с ней. Мы же живые люди. Но я не мог. Я думал только о том. чтобы отомстить за родных.

В нашей семье, бедняцкой, до войны было 12 человек. Остались только я и брат. Его репрессировали Советы. Он был малограмотный рабочий и верил в Советский Союз. А мы,напомню, до 1939 года были под Польшей. За год до этого брат с друзьями решили бежать в государство рабочих и крестьян. Переплыли реку. Их забрали пограничники и брата осудили, как польского шпиона. В 1939 году, уже в составе СССР, все наше местечко подписало прошение отпусть его. Он же хотел в Советский Союз. И ничего. Брат вернулся домой только в 1956 году. Больной, тихий и без зубов. Толко мы из всех и остались.

А я партизанил. Ребята мне говорили – Боря,ты не еврей. – Как не еврей? И нос у меня соответствущий, и фамилия. – Нет. Ты все время лезешь вперед под пули. А я не мог иначе – я хотел воевать за моих погибших.

Когда пришла армия, мне предложили, как боевому парню, остаться работать в милиции. Но я отказался и пошел на фронт солдатом. Я должен был мстить. Мы освобождали Литву и Латвию, когда немцы уже бежали. При штурме Риги меня ранило и пять месяцев я провалялся в госпиталях. Но успел вернуться в строй 22 апреля 1945 года – как раз под штурм Берлина. Нас предупреждали вести себя с немцами корректно. Но у ребят за спиной была война, гибель друзей и близких. Мы, при случае, мстили. И немкам тоже. Чтобы и они запомнили нашу боль и унижения. А потом я вернулся и начал все заново. Если можно начать жизнь заново после всего, что называется войной...

                                     

                                      А.Ст.