« Гранма», та самая лодка, на которой горстка революционеров мятежно приплыла на Кубу стояла под стеклом во дворе Музея революции в самом центре Гаваны.

Людей не было. Только туристы. Но им все равно нечем заняться, кроме как шататься по городу, торговаться с лоточниками, делать удивленные глаза и еще фотографии. Чтобы потом, дома, всучивать их, навязчиво и безотказно, родственникам и знакомым: мол, я  и Гавана, я и памятник, вид из окна моего отеля, я  на улице или с торговцем, И еще, я в музее. Крокодилов, сигар, Хемингуэя  или революции. Какая разница?

Короче, как сказала бы Моника Левински, делавшая минет президенту США  прямо в его Овальном кабинете: « Я там была и видела Клинтона без трусов. А вы - нет…»

 
Рауль, мой кубинский товарищ, сказал, что здесь, в этом Музее, до сих пор работает   капитан « Гранмы». А ему есть, чем поделиться. Именно он когда-то вел яхту  с повстанцами из Мексики к легендарным  горам Сьера- Маэстра, где и началось вооруженное восстание победившей затем революции.

Я загорелся. Еще бы, самый настоящий герой, из первых, отчаянных.  Куба – «си», янки – «но». Венсеремос.  Свобода или смерть. « Куба, отдай наш хлеб и забирай свой сахар…»

Но это уже русское народное. Вернее, народное –  когда людей, придумавших что-то, уже давно нет. Можно петь, ссылаться или цитировать, что угодно, не боясь. А это так… Проплаченные незримой « третьей силой»   бирюльки или придуманное в ЦРУ злопыхательство.

Мне ничего не надо было придумывать. Я шел на встречу с открытым, как пустой кошелек, но наполненным сердцем: и к Кубе, и к ее людям. Не говоря уже о революции. В новой России  вовсю шла  реставрация старых порядков благородной и процветающей столетней давности. Это  называется будущим. Пока  без царя в голове. 

А здесь, на острове Свободы, народ,  голодный и счастливый,  держался за свои завоевания до последней капли крови. По прежнему красной, а не голубой. У народа кровь всегда красная.

Показав аккредитацию журналиста, оформленную в пресс- службе за шестьдесят вражеских долларов на две недели, мы попросили служащую  вызвать капитана. Он не заставил себя ждать и оказался чернокожим  немолодым человеком в  полевой форме. Со звездами на погонах.

Я вытащил камеру из рюкзака с портретом Че Гевары и попросил его ответить  буквально на пару  общих вопросов. Капитан  больше интересовал меня не как источник обстоятельной информации о том походе, а, скорее, как  свидетель, подтверждающий экспозицию. Все равно такие очевидцы больше,чем положено по тексту, ничего не говорят.

Герой Кубы, в прямом смысле, Герой, выслушав просьбу, что-то прошептал на ушко сопровождающей его служащей. А Рауль, тоже на ушко сказал мне – Он не против рассказать и о плавании, и даже, если надо, о Фиделе.

- Еще бы – подумал я, проникаясь –  Ведь он выскажется о  своей революции, о том, как они ее начинали. Есть чем гордиться.

- Но понимаешь, - продолжил Рауль, шепча  -  Капитан просит за это 200 американских долларов. И сбрасывать не хочет.

- Но я же не американец. Я русский журналист, типа свой. Пять минут баек и пафоса – это же для Кубы.  

Не помогло. Как я ни старался. 

Видимо,“ свой” - это когда постоянно платишь.

Прямо как с женой. 

Такого подлого контрреволюционного удара я не ожидал.

Отказаться от халявной поездки на курорт Варадеро, чтобы  снимать там красоты и  красоток, и заодно отдохнуть. С ними.  Купить недешевый билет за свой счет, найти кубинского товарища, который учился в Советском Союзе, остановиться у него дома в рабочем районе Ла Лиса - живом, настоящем, а не на сутенерском пятачке отелей для иностранцев, который обычно показывают, зазывая в Гавану.  Достать на черном рынке два велосипеда, чтобы мы могли  гонять по раскаленному городу и разговаривать с людьми. Ни о чем – об их жизни.

Я хотел увидеть последнюю надежду молодости, не сломленную и не купленную. Так казалось и  там, далеко внутри, надеялось. На маленькое и городое чудо. Реальное, как  стены древней Капакабаны.Увидел.

Капитана увели обратно, куда-то наверх. Он выглядел  разочарованным. Всегда неприятно осознавать, что опускался зря…

Че Гевара все-таки рано ушел, но, возможно, именно поэтому его помнят и многие уважают, даже не разделяя его взгляды.

Революция, как любовь: либо надо рано умереть, либо смириться с предательством.

Третьего не дано.

Третьими приходят воры…