александр ступников

НЕ ШВЕЙЦАРСКОЕ ВРЕМЯ

Fri, 04 Dec 2009 17:22:35 GMT

- Вы непохожи на израильтянина. - шепнула она, заботливая. Я сидел на веранде гест - хауса в туристическом районе Бангкока, посасывал пиво и смотрел на проходящих мимо бездельников. Похожих на меня. Они шли к себе, куда-то, и тоже поглядывали по сторонам. Рассеянно и тускло. Как полумрак уходящего в ночь за развлечениями города. Развлечений было много, буквально на каждом шагу. И все они сводились к двум простым вещам: набраться пива и отлюбить по-быстрому. Как и везде. Только дома - после работы. В нагрузку. А здесь, нагулявшись по цветным улицам, обкуренных благовонными палочками расслабленных храмов. Бог- это любовь. Но за деньги.

Я снимал комнату на втором этаже дешевого, как местные женщины, отеля. А у входа, скромно, раскинув в разные стороны варикозные от полировки двери, теснился массажный салон. Где она и работала.Одновременно разнося напитки для постояльцев. Клиентов не было и ей хотелось поговорить. Или зацепить залетного туриста на раскрутку. Чтоб не скучал. Секс - лучший выход из безделья. Тем более в Бангкоке, где ничего не делается просто так. Даже поговорить.
- Да, я собственно, приехал из России А почему не похож?
- Светлый. Видно, что из Европы или Америки. И спокойный. Израильтяне смуглые и шумные... - Наверное, ей чаще попадались “марокканцы”- Мне понравилось работать в Израиле, два года, на Красном море. В Эйлате, ну, вы знаете...
- Знаю. А что за работа? - я понял, что сморозил глупость.
- В гостинице, - улыбнулась она - Познакомилась там с местным парнем. Он обещал жениться, потом передумал. Говорит, родители против. Но с ними не знакомил. А меня выслали. Наверное, он же и сообщил. Хотите я вас обслужу со скидкой? Вы мне симпатичны.
- Еще бы, - подумал я - За час, пока я торчу на веранде отеля, ни одного клиента - Да я женат.
- Тем более. Жены массаж не делают...

Она вдруг резко повернулась и буквально бросилась навстречу худощавому парню, европейцу средних лет, выходившему из отеля. Чуть за ним спрыснул таиландский полицейский и сел за соседний столик, один из двух на веранде. У него была красивая, кремовая и ладно сидящая форма с шевронами. Вместо татуировок. И еще , ремень с фуражкой - зримые атрибуты власти. Полицейский громко чихнул, переставил стул и, вытянув ноги, бессмысленно уставился на улицу. Прямо как в Париже, на каком-нибудь центральном бульваре.Там, в открытых кафе, прижавшихся друг к другу, сплошным потоком вокруг столиков вальяжно сидят люди, повернувшись, единодушно, лицом к тротуару. Словно в ресторанном шоу перед сценой. Сами по себе. Перед ними, пожиже, но тоже плотно, идут другие. Глазящие то вперед, то на зрителей в кафе. И только еще дальше, по дороге, в два или три ряда густо шипят третьи, в машинах. В чаду выхлопных газов от нетерпения на всех. Они уже не смотрят ни на что, кроме мешающего впереди чужого багажника. В Бангкоке все проще и менее театрально. Зато искреннее. Азиа-с...

Девушка, с которой мы так и не договорили,подвела парня ко мне. Все равно, ему пристроиться больше было негде, кроме ступенек. А, как оказалось, надо. Когда некуда идти, всегда лучше присесть. Он приехал из Пхукета только утром и до вечера коротал время, ожидая своего самолета домой, в Швейцарию. По городу или даже по улице ему прогуляться не хотелось и, от нечего делать, он был только в салоне, при отеле, где и подружился с шустрой тайкой. И даже приворожил, подстелившись. Парень с удовольствием рассказывал о своем большом доме, где ему одиноко и о домашнем интернет- бизнесе, где он что-то покупает в одной стране и продает в другую. А теперь вот хочет набирать в Таиланде рубашки, такие как на нем, и толкать их у себя в Цюрихе.
В Пхукете он снимал приличный номер в отеле, отдыхал, купаясь, но залетел в больницу с отравлением. Местная медицина произвела на него ужасающее впечатление, особенно бегающие ящерицы в палате и комарье. У него, в Швейцарии, это немыслимо. Как и тесные,заполненные людьми, больничные палаты. Он так вкусно рассказывал о комарах, что у меня зачесалось колено. Неожиданно, глазеющий по сторонам полицейский, почти напротив, напрягся и наклонился, смотря за моей рукой под столом. Он явно отслеживал, не передаю ли я что-нибудь этому швейцарцу.

А тот, уже вовсю уговаривал свою знакомую обязательно приехать к нему в гости. И она, не отрываясь смотрела на него,вдыхая и , наверное, уже видя себя там, в далекой, но реальной, как он, Швейцарии. В большом доме и на тихих, вылизанных, как член, улочках. В другом мире, подальше от ворчливых родных, хозяина и клиентов. И, похоже, не имело значения одна или вместе с этим парнем. Она уже и так любила его, болезного.Не земного. Земные живут рядом и норовят сэкономить.
Мне показалось, что, кроме звучного названия “ Швейцария” у него, на самом деле, ничего нет. А главное, нет себя, наполненного. Только “мы” и “ мне”. Так часто бывает с пустышками. Они гордятся своей страной вместо того, чтобы их страна хоть в чем-то гордилась ими.

- Будете в районе Цюриха, звоните, - сказал он, когда девушку раздраженно позвал хозяин. И написал на салфетке какой-то телефон - Пива попьем. Я бы и здесь попил, но в больнице все деньги украли. Такая вот беда. Может, займете тридцать- пятьдесят долларов или евро? По прилету, из Швейцарии сразу же вам вышлю. Обещаю...
Я положил листок не в карман, а под пустую бутылку на столе, потому как полицейский снова напрягся. И кто знает, что у государственных служащих, при власти, мутится в голове? Наверняка, какая-нибудь несъедобная для человека гадость. Парень ждал. Интересно, у меня что, на роже написано “ дурак”?
- Нет.
- Совсем нет? - Ему , похоже, не верилось.
- Совсем “ нет”.
- Так ты правда пришлешь мне приглашение? - к столику вернулась она. Со своим, девичьим - Я никогда не жила в Европе, а так хочется. Хозяин ругается, что долго с вами сижу. А все равно, работы нет.
- Огляжусь дома и пришлю, - парень облизал её взглядом от глаз до губ - Цюрих покажу. Такие, как ты, не забываются.
Я позавидовал его искренности. Уметь надо так самозабвенно верить в лучшее. И дарить его людям.

Полицейский джип неслышно тормознул у входа и он, прихватив у администраторской стойки сумку, сел в него, не оглядываясь.Сопровождающий, в форме,сняв фуражку, нелепо полез вслед. Она радостно и как-то по- детски, одной кистью, торопливо махала в их сторону. Ей спешить было некуда. Только смотреть почту несколько недель, да позвонить, на всякий случай. В никуда. А ему - пора. Самолет ждать не будет. У него свое расписание. В зависимости от часового пояса обязательств и обещаний. Но это у всех.
- Так что, - Повернулась она ко мне, вспомнив - Хотите настоящий тайский массаж? Обслужу со скидкой. Вы мне симпатичны...

ЛИТЕРАТУРОВЕД

Wed, 25 Nov 2009 15:51:05 GMT

- Я поэт, - сказал он . И замолчал. Мне ничего не оставалось делать, как уважительно оценить это. Поэт так поэт. Человек имеет право. - А чем занимались, зарабатывая на жизнь? - Программистом, кочегаром, по обстоятельствам.. А так, литературовед, - Он повысил голос. И я проникся еще больше. - То есть анализировали творчество других? - Слишком упрощенно, - Обиделся он и я решил исправиться - Где-то в университете? - Да, как сказать... - Понятно. Какая разница, где писать, - я попытался ему помочь, почувствовав себя неловко. Действительно, какая разница? Но ведь надо платить за квартиру, свет там, газ. Куда-то ездить, звонить, не говоря уже о еде. Значит, как-то мог. И смог, если пробился к нам. Фирме как раз нужны были новые переводчики и “свежая кровь”, на подхват, к ветеранам некоторых тематических программ. - Молодец, - искренне порадовался я. - А где-то в редакциях работали? - НЕкогда было, - сбрезгливил он и вдруг спросил - А вы? - Что я? - Пишите стихи? - Оставил. С тридцати трех лет... - Мне стало смешно над самим собой. Я действительно, перестал. Как раз в том возрасте, когда другие возносятся к осмысленной духовной жизни. Предварительно распятые. - А почему перестали? - не отставал он. - Ушла потребность. Скорее, перешла в другое. В изначально любимое дело, которое,наконец, можно делать спокойно. Видимо, опустился на землю, - Я попытался отшутиться. Для меня стихи всегда были личной психотерапией.Защитной реакцией на жизнь. Когда надо было противостоять, опереться на что-то принципиальное, по моим представлениям, а рядом никого не было. Вот стихи и выливались, помогая. Не более. - Это не поэзия, - сказал он. У него была странная привычка, разговаривая, не смотреть в глаза. И рассудительная манера говорить. На грани торможения. Это называется солидностью. - Поэзия - это музыка чувств, их глубина,а не рассужения. Стихи.. - И вправду литературовед, - с тихим ужасом подумал я - Пора заканчивать, иначе это надолго. Работать надо. Через несколько минут монолога он, видимо, понял, что достаточно и подарил сборник стихов, изданный за свои, кровные. Поэзия всенародна: греет душу автору и карман издателю. Все довольны. Абзац.
- Что касается журналистики, то она бездуховна, - продолжал он - Аналитическая, еще приемлема, если в ней пульсирует мысль. Но только настоящее творчество имеет цену...Он все и обо всем знал. Я огляделся, чтобы это не услышали коллеги, порвут новичка ни за что. И отпросился в туалет. Есть люди, после разговора с которыми нестерпимо хочется вымыть руки...

Mon, 23 Nov 2009 23:09:54 GMT

из 1972-го года
ПРЕДНОВОГОДНЕЕ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТИЕ

Не пойму, почему научился прощать.
И любые слова объясню. И прощаю.
Каждый день я себе обещаю молчать.
И того, что не будет уже, обещаю.

Обещаю не лгать: ни себе, ни другим.
И не прятать глаза, если в правде уверен.
Даже всю душой в бескорыстие веря,
Обещаю не брать и не верить в долги.

Возвращаюсь домой от прощаний и встреч,
Где мне все обещает немного покоя.
Где весомы слова. И, дрожащий от свеч,
Словно женщина, стынет нетронутый кофе.

А наутро опять я с собой не в ладу.
И мирюсь, и смиряюсь, и снова ругаю.
И пытаюсь понять то, что не понимаю.
Неужели так будет и в новом году?

ДРУГИЕ

Mon, 23 Nov 2009 15:43:44 GMT

Однажды мне были знакомы два человека, как оказалось, связанные друг с другом. Один и еще один. Глядя со стороны - в плюсе. При всех минусах.
Я знал их. Каждого в отдельности. Но они от меня об этом так и не узнали...

- А, собственно, что я теряю? Да, ничего. Если выгонит, то вернусь и успокоюсь тем,что попытался. Все равно, он о чем-нибудь, да скажет. Иногда любая фраза - тоже ответ. Может еще и в дом не пустит...
Это уже было сложнее. Он не представлял себе как построит разговор и спросит о том, из -за чего, собственно, пришел. Глупо как-то все выглядит. По - детски, несерьезно, бессмысленно.
Но и выхода у него не было. Вернее, был. Выход-то есть всегда. Правда он на него не решился. Несколько раз, разогнав машину, ловил себя не нестерпимом желании резко повернуть руль на мосту или вдоль глубокого кювета. Или просто - в лоб бетонного забора какой-то стройки. В конце- концов, это меньше секунды. Главное, не думать. Мысли, если они бесцельны, порождают страх. Словно камень на шее плывущего. Это называется здравым смыслом.
Он ни разу не смог дернуть руль в сторону. Не из -за боязни неизвестного. Боязнь для других. Так может уйти каждый. И даже когда-нибудь уйдет. Сам по себе. Не велика заслуга. Мужество жить ему тоже не помогало. Оно необходимо, чтобы преодолеть и пережить давление внешнего мира, других людей и нелюдей. А здесь...
Смерть столь же безобразна и неизбежна, как разочарование в женщине, с которой мужчина жил. Но которой у него никогда и не было.

Он недолго стоял у двери. Квартира оказалась не там, где он ожидал, приблизительно зная прежний адрес. С её слов. Наверное, хозяин переехал на новое место. Надо же хоть чуточку менять жизнь.
Но все-равно, Он хотел посмотреть и на того, Другого, и на его дом. Совсем, почему-то ему не чужой. Квартира - это другое лицо, гораздо более откровенное, чем натянутое. Квартира многое говорит о хозяине. И о хозяйке, если она есть. Особенно кухня и ванная. Сразу все видно. Как личное, не для чужих глаз, исподнее. Особенно, если оно сушится здесь же.
Но Он уже знал, что у Другого никого , кроме матери, нет. Они жили вместе, в ее доме, всю жизнь. Свой не построил, как ни собирался. Все его годы сложились в сплошные сборы, но без похода. Так и чертыхался, словно на чемоданах. Ничего не поделать. Свободных билетов в кассе не было. А в кассиры не протолкнуться.

И женщина его ушла. Не вынесла разговоров о светлом будущем и очередных потугах. Семья же не церковь. Не заиконишься. Двоим ужиться вместе гораздо труднее, чем каждому по отдельности - с тем же Богом. Это ему, вечно живому, уже ничего не надо. Все стерпит.
И жена ушла в никуда, посчитав, что так ей будет легче, чем с кем-то, которого еще нет. Но что-то будет. Забрала ребенка, скомканные, как простыни, их совместные годы и съехала. Другому было особенно обидно, что она ушла не к другому. Но пережил.
В мире достаточно тех, кому его проекты еще не надоели. Можно распаривать, как веником в бане, подливая. И водка, при свечах, всегда будет стоить недорого. Это то немногое, что государство имеет от оборота. Не считая своих граждан - сожителей.

Он выяснил о том, Другом, что мог, поскольку навел кое-какие справки , пока искал нужный телефон и адрес. Надо же было понять, к кому идешь. Если уж решился.
Сначала Он ничего не знал, кроме имени. Его выкрикнула однажды Она, напившись с утра. А точнее, с ночи, не просохнув. Выкрикнула отчаянно и зло, как может кричать лишь женщина, забывшая о себе всё, кроме темных просветов прошлого. Когда еще не было ни семьи, ни дома, ни детей, ни тягучих, словно бессонная тьма, разочарований. Этих отходящих вод вылезающей наружу ненависти. Тогда оставались только встречи. Короткие, как ночи, в которые её засасывали проходящие мимо мужчины. Свободные, веселые и ничего не обещающие с утра, проспавшись.

Но Ему было наплевать. Какая разница, кто у нее случался до него. Или не случался. Любимая не имеет прошлого. Сама не хочет и не помнит. Для нее то, что было вчера, но не с Ним - не было. Причем, искренне. Она начинается только со дня встречи, даже если мысль о постоянной совместной жизни приходит к Нему намного позже. Их знакомство и, главное, ощущение близости, отбивает исходную точку отсчета. Ту самую. Настоящую. До библейскую. “ Вначале было...” А затем уже - слово.
Все, что происходит потом, вместе с ней, и становится Его реальностью. Что бы ни свершалось вокруг. Но никого другого в этой реальности Он выдержать не способен. Одновременно. Параллельно. И, тем более, неведомо. Такое мало, кто забудет или простит. Даже если и сделает вид, что забылось.

Короче, Она кричала ему в лицо, что пока они встречались и он, утонувший по уши в любви, бегал к ней, провожал и все такое прочее, в свободное ее время были еще и другие. Те, кто крутились в округе и рыскали неподалеку. Женщины, они же ближе к земле, витая. И, как змеи, реагируют на то, что теплое и рядом. По- человечески.
- Ты все время был занят и никогда не умел проводить рукой по груди так, как это делал... И она, аккордеонно скользнув по себе кончиками пальцев ,назвала имя. Того, Другого. У дверей которого Он и стоял сейчас. Опущенный.

Это самое точное слово, которое Он нашел для себя. Все рухнуло в одну секунду: и их совместные годы, и дом, и дети, и карьера. Опустилось вместе с диафрагмой там, внутри, и стало ненужным, ненастоящим. Таким же искусственным, как раскрашенные цветы на похоронных венках успешности. Никчемной, по сравнению с тишиной двоих. Прикорнувших.
Мир вокруг него стал напрасным. Но Он еще ехал по инерции. Агонизируя в работе. Эта, всеядная, примет любого. Только давай. Его заставляло жить дальше, замешкавшись, иное. Уйти просто так и оставить Её, трубящую во все фаллапиевы трубы? Пока одну, а потом с кем-то другим, живым, еще дергающимся? Ну и пусть. Но выпрыгнуть из жизни проигравшим, после того, как победил? Такое пережить невозможно. И что, сбежать?
Он продолжал ехать. По движению. В своё никуда. Думал,что в создаваемый рай, а на самом деле - совсем в противоположную сторону. А может, вся жизнь это и есть одностороннее движение? Единое для всех. Только скорости и маршруты между бетонными оградами разные. И спешить незачем. Дорога, покрутив, все равно приведет к обрыву. Даже и без Неё, уже давно пересевшей в свое авто. Сам же ей купил...

Мужчина что-то делает в жизни, если делает, то только для женщины. Для той, которую считает своей. Завоеванной у других или выбравшей именно его. Дворцы Версаля и Санкт- Петербурга строили для женщин. Не жен - но какая разница? Веру целой страны, той же Англии, меняли из-за женщины. Сжигали Трою и скитались по морям. Собирали походы и грабили. Убивали, сочиняли, открывали, придумывали, изобретали - тоже ради нее. Или вместо. Чтобы заглушить одиночество. Раздвинув его до вселенной. Особенно, если где-то за спиной Она. Правда, уже отодвинутая в сторону. А как же еще? Иначе не получается, если хочешь быть лучшим. Так надо. Удерживать, задаривая, одну и завоевывать, восхищая, многих. Такое, сидя на месте и не рискуя ничем, не сделаешь.
Но, чем выше строился замок, тем меньше и грустнее становилась в нем Она. И старше. Для нее уже хотелось не покупать что-то новое, доказывая себя, а откупаться. Или смириться в привычке. Как у других. А чего дергаться? В природе все изначально одинаково. Только у человека придумок больше и игры разнообразей.
А вокруг уже подрастает новая трава. Еще зеленая, не пожухлая от ожиданий, а посочнее...
Он вздохнул и надавил на звонок. В портфеле одиноко булькнула бутылка купленной для знакомства водки.

Другой не очень понял, что это был за странный разговор по телефону. Мужской голос, приятный и уверенный, но незнакомый, попросил о встрече и почему-то именно в спокойной обстановке. Так и сказал - Мне кажется, нам есть о чем поговорить в спокойной обстановке. И добавил утвердительно - Может дома?
И это его несколько встревожило. И заинтересовало. Дела шли ровно, лекции, которые он читал в институте, катились по накатанной дороге, романов со студентками он уже не заводил.

Хватило однажды. Выпускница, с которой он втихаря встречался полгода вдруг заявила, что беременна. Хотя и сказала в первую их ночь, что сама проследит за этим. Обманула. Или перепила.
Он и сам был не дурак выпить и столько же наливал подругам, тоже вроде не дурам. Но кто знает, что у них на уме, протрезвевших? Хуже пьяной женщины может быть только трезвая. Тогда Другой испугался. У него и так были выплаты за своего ребенка, растущего уже в параллельном мире. Даже и не выплаты, но все равно расходы. И он только -только вошел с спокойную стабильную жизнь, тоскливую, правда, и временами нудную, как вдруг свалилась эта прошмандовка.
- Я беременна. Что будем делать? В тот момент у нее было растопыренное, словно ноги, лицо.Тоже о покое задумалась. И о квартире при муже и его должности. Это у них называется защищенностью. Все дамы хотят в дамки. На раз. Но каждый день, и особенно утро встречать с ней - это было слишком. Да и мать выступила бы против. Им и вдвоем неплохо. Без сюрпризов.
Молодость - это готовность к переменам. А сюрпризы - её состояние. По незнанию. На то и молодость.
Другой давно уже понял, что хочет на трезвую, к обеду, голову. Ни-че-го. Весь пар уходил в свистки застольных разговоров. Пошипели - и домой. Без перемен ему было хорошо. Спокойно.
Иногда он вытаскивал шашки и играл сам с собой. На деньги. Для интереса. Ему было приятно выигрывать, но и проиграть - не обидно. В любом случае, остаешься при своих.
Вечерами Другой частенько задерживался в институте, где студенты занимались дополнительными практическими занятиями. И ему это нравилось. Можно показать свою состоятельность, не напрягаясь, как раньше. Должность, пусть и не высокая, но все-таки, стала главным завоеванием, на которое студенты смотрели, внимая. Поэтому жена уже была не нужна.
Но о чем все-таки этот голос, вроде не агрессивный, хочет поговорить? Скорее всего, какие-то идеи или проекты. Сегодня все стали идейными, особенно, когда нет денег. А надо.

Он ожидал увидеть если не красавца, то хотя бы привлекательного дядьку. Дверь открыл доброжелательный, но совершенно неприглядный мужичок, слишком худощавый для своего возраста и довольно потрепанный. - Как и квартира, - подумал Он машинально, оглядывая прихожую, заставленную старой мебелью и наваленными вещами. Темными и экономными, как коридорная лампочка.
- Проходите сразу ко мне, - пригласил Другой - У нас две комнаты. В одной мама, а в этой обитаю я.

Книжный стеллаж от пола до потолка - наследие прежнего режима, когда все читали, потому что нельзя было говорить. Допотопный, но надежный, как смирившаяся жена, сервант. Рабочий стол с компьютером и вопросительной настольной лампой. Типа, "ну и что?" Пара скупых, по- возможностям, стульев. Половину комнаты занимала мощная кровать тридцатилетней давности под абажурным торшером - Для интимной обстановки, - отметил Он, прокашливаясь - А, кровать, видать, та самая.

- Могу предложить только чай, - Другой сел на табуретку и подставил стул гостю, прямо у волнистой спинки своего былого танкодорома, аккуратно застеленного покрывалом с линялыми, как член ветеринара, видами Востока - Кофе я уже не пью.
- Может лучше водочки? - Он распахнул портфель, вытащил бутылку и посмотрел через нее на Другого. Все поплыло.
- Нельзя. Уже нельзя. " Зашился". Врачи сказали, одна рюмка и может быть смертельный приступ.
Другой полез в сервант - Но, если вы хотите, то можете и без меня. Считайте, что за кампанию.
- Вот сюда ее привозили, на эту самую площадку, - Он задохнулся - Вытаскивали водку, включали торшер и мягко укладывали, мол, поздно уже домой возвращаться. Пора и отдохнуть.

- Так о чем вы хотели поговорить? - подставил рюмку Другой. Его смутил громадный глаз, мигающий через бутылочное стекло. Безволосый и похожий на масонский. Еще лет десять назад повеселился бы. Но с возрастом он ударился в мистику. Головой. И постоянно выискивал какие-то знаки. Они оказались полезными: снимали ответственность и одновременно обкуривали мысли иллюзией полета. Словно просматриваешь со стороны свой день и поступки. И живешь уже не сам, а за кого-то. Зато избранного. В собачьей стойке на самого себя. Осознанно на каждый звук.
Так ведут себя первое время пришедшие из армии или тюрьмы. Считывая все окружающее. И движение, и людей, и шорохи. Там привыкают - иначе, расслабленный, не выживешь. Другой этого не знал. Но игра в осознанность давала разнообразие и значимость. Весь мир крутится вокруг тебя, а судьба подбрасывается намеками. Только цепляй их, играя с собой, и все становится понятно. И предрешено. И многопланово. До нового знака.
Думать просто о жизни, своей или соседской, было уже невыносимо. Иногда, когда еще разрешалось пить, отдыхая от очередной гостьи, но не зная, чем себя занять, он запрокидывал голову и молча выл в потолок. Протяжно и хрипло. Тоже молитва. До новой рюмки. Но это не помогало и наконец закончилось серьезной язвой. С ней, на вечно свежую голову, жить стало совсем невозможно. Ни куража, ни женщин. Пустота. А тут еще непонятный гость, со своим глазом вместо лица, что-то мямлит.

- Да, собственно... Просто жена мне много рассказывала о вас, о том, как вы дружили когда-то. Вы помните такую? Он назвал ее и почувствовал себя мячом, из которого выпустили воздух. Перед ударом - Вот я и решил, при случае, сам познакомится. Со временем, понимаете, старые друзья, даже не твои, а близких, становятся не чужими. Начинаешь ценить и тех, кто рядом, и тех, с кем жизнь когда-то сводила.

Другой сначала растерялся. Все-таки сюрприз и не очень приятный. Мало ли, кого мы таскали в молодости со случайных вечеринок? Алкоголь и запахи юности - смесь безбашенная. Что бы там не придумывали, а почти до темени в глазах каждый здоровый парень идет только за своим членом. Как слепой за поводырем. Все остальное - дымовая завеса. Для перебежек и переодеваний в отстиранное. А если идет не всегда, то мечется или тоскует, работая с утра до ночи и самоутверждаясь хоть в этом. Трется о политику и прочие бизнес - игры для неудовлетворенных, чтобы в один день все равно плохо кончить. Безвозвратно. В кабинете, авто или на девочке по вызову. Протянув ноги. Душой кверху. Он, вообще, что, разбираться сюда пришел?

- Была такая замечательная девушка. Дружили по работе. Прислали практиканткой, а я взял шефство.
Другой не мог усидеть на месте и,вскочив, полез в сервант - Вот здесь какая-то фотография ее сохранилась. Он начал рыть в стопке старых снимков, словно выигрывая время, но говорил не переставая. И о том, какая тогда была работа, и как интересно они сидели вечерами, задержавшись. И о ней, совсем девчонке, смотрящей на него, лет семь постарше, как на начальника, снизу вверх. Но фигура у нее была точеная. И ножки тоже. Это он вспомнил сразу. Но не сказал.
Другой, высунув язык, смочил губы. Во рту было сухо. Как и в трусах. - Старею...Чего ему надо?

- Она до сих пор помнит ваши руки. Говорит, волшебное подарили время.
Он никак не мог понять, зачем ему это? В чем убедиться? В том, что мотался неделями по командировкам, стараясь. А руководство оценило бы и заметило. Хотел показать ей, что он не просто специалист, но и перспективный. У него все получиться. И с ним ей будет надежно. А может, крутился, чтобы зарабатывать на их встречи и не чувствовать себя ущербным или не выглядеть бедным? Ключевое слово - выглядеть.
Он и стал, довольно быстро, серьезным бизнесменом, подняв дело почти с нуля. Точнее, отмыв деньги, свалившиеся на тех, кто был при кормушке, когда вдруг, с испуга, распустили целую державу на все четыре стороны. Поделив её, лежащую, между ханами и их вновь обретенной челядью.
Но Он рассчитывался аккуратно, лишнего не рвал. Его не трогали, не убили и не принудили к бегству. Чтобы по- настоящему подняться, надо знать, под кого ложиться. Молча. Иначе назовут шлюхой и выбросят, помяв. Раз не заценил. Где такие сейчас? А Он всегда старался выглядеть солидным и преуспевающим. В соответствии с нужным статусом. Иначе бы не поняли и не приняли там, куда ему хотелось попасть. Встречают-то по одежке, а провожают - по банковским счетам. Главное, переходить улицу в положенном, по ранжиру, месте. Не перебегать.
Он давно понял, что жить надо красиво, даже если временами это страшно или противно. Пока не привыкнешь.
Успешный бизнессмен, он - как ассенизатор. Если брезгуешь или задумываешься над запахами, неизбежно окружающими кабинеты, то меняй дело, компаньонов и помощников. А где тогда сделать деньги? Наследство - надо правильно родиться. Развод - менять ориентацию. Забрать или “кинуть” - без силы за спиной не обойдешься. Она всегда, подталкивая и защищая, оказывается сзади. Даже у тех , кто пробивается на самый- самый верх. Уж они цену знают. Голова на то и дана, чтобы чувствовать, когда беречь задницу. Потому и выгоду, и опасность прощелкивают, как никто другой. Который так не умеет, вот и остается снизу.
Хочешь - не хочешь, а зарабатывать - доля неудачника, откладывающего от зарплаты до зарплаты, после выплат, чтобы раз- два в году съездить в короткий отпуск. Поджарый, как кошелек. И счастливый, что выпрыгнул, порезвился вне оградки и потом взахлеб рассказывающий, где и на чем там можно сэкономить. А Ему нравилось считать себя успешным. И чтобы остальные это видели и ценили.

Так было везде, кроме дома. Здесь ничего не спрячешь, а дорогие игрушки, заполняющие пустоты метража, уже не производили впечатления. И даже начинали раздражать. Ей же хочется Его, настоящего. Без лосьона, политуры или бронзы. Не для зевак. Восторженных от собственной никчемности. А - для себя. Хоть когда-нибудь, которое не наступает.
Вот Она и подсела на “ стакашок”. Сначала вина, потом - все подряд. Пока наконец не сорвалась.

И что ему теперь, выбросить Ее из своей жизни? Вроде, всего достаточно, чтобы построить заново, с кем-то помоложе. Как это и происходит у тех же других. Но он не мог. И знал - почему. Вся его прошлая жизнь, рядом с ней, была для нее. Самой лучшей. Избранной и избравшей. Неужели еще тогда, в самом начале, его так обманули и многие годы дурили, подыгрывая? К тому, что он узнал, она, нынешняя, уже отношения не имела. Разбегайся или расходись, ничего не изменишь. Дело не в ней. Есть она или нет рядом, не беда.
Он сам уже не мог перечеркнуть все, что прожил, во имя чего или , точнее, кого рисковал, проигрывал, терпел и снова поднимался. Легко сказать, зачеркни свое прошлое. Без Нее, что останется? Регалии да вещи, стоимостью... Это значило бы признать себя таким же, как и те, другие. От кого он оторвался, вырвавшись, и чем гордился. От идущих по кругу вокруг одного и того же колодца. Жерновов. Или даже ипподрома. Выдыхаясь. Год за годом. До куцей, как тюремная пайка, пенсии. Спасибо, что дают.
И какая разница, насколько больше или меньше, если все, независимо от ступеньки, на которой их выстраивают, одинаково хлопают в ладоши, где положено. Словно сами себя - по щекам. Заливаясь слезами умиления.
Ковровая дорожка, конечно, щекотит яйца. Тем более, прилюдно. Но молчаливые пальцы твоей женщины - лучше.И теплее. Интересно, а не душно ему в этой комнате, одному?

- Вы говорите, руки? Не помню, - соврал Другой. У нас ничего не было. Я ведь, если честно, скорее гладильщик, чем молотобоец. Обнять, согреть, погладить. А ей было трудно и одиноко тогда. Она говорила, что встречается с парнем, но у него много работы и разных поездок по делам. Вот я ее и водил по знакомым кампаниям. Иногда засиживались допоздна. Всякое бывало, но ничего серьезного.
- Всякое или всякие? - не расслышал он, но переспрашивать постеснялся. - Значит Она не соврала. Держалась столько лет и наконец выплеснула. Надоело носить в себе. Захлебнулась. И я надоел. Уже и потерять не страшно. Если некого. А ведь понимала, что не женился, если бы знал тогда. Таких, из кампаний, и так хватало. Конфетти. Подобрал бы какой-нибудь, Другой. Неужели это конец? Вот и все...

- Вот и всё, - сказал он, вставая - Извините, что не так. Просто зашел познакомится. Еще раз убедился, что у жены хороший вкус.
- Заберите бутылку. Я все равно не пью, - облегченно засуетился Другой. Ему было одновременно и легко, и тяжко. Кружилась голова. Приходилось смотреть куда-то в сторону и искать, разглядвая, новый объект для внимания. Только не на гостя. - Черт, я, кажется, испортил жизнь хорошему мужику. Иначе бы Он не пришел. Кто ж знал, что легкий романчик с пустоголовой курочкой станет для кого-то через двадцать лет такой серьезной проблемой. Катастрофой. Сразу видно, неудачник. Один глаз чего стоит. Так и всплывает, куда ни глянь. Знак...
- Пусть остается, пригодиться еще, - Он застегнул портфель, еще раз чиркнул зрачками по кровати и зажмурился от напрыгнувшей волны. Живой, черно - белой. На восточном покрывале лежала Она. Тогдашняя, молодая. Но раздетая, распаренная и уже мокрая. Прямо над застиранном десятки раз, вручную, минаретом. Похожим на ракету с усиками пальм.
- Я проведу, - хлюпнул у плеча носом Другой и пожаловался - Вот, простыл немного, теку. Вы в коридоре сами свет не найдете...

Они оскалились друг - другу, прощаясь. Как цивилизованные люди. " Все будет хорошо"; "Берегите себя". Но руки не подали.

- Глупо, конечно, но что оставалось делать? Поговорить - то надо , раз пришел...
Он плюхнулся на сиденье машины и расслабился. Ноги были ватными и бессильными. Как дурнота под сердцем. Полым и гулким.
- Глупо , конечно, но что оставалось делать? Поговорить - то надо , раз пришел...
Другой вернул стул к столику и осел у компьютера. Ноги были ватными и бессильными. Как дурнота под сердцем. Полым и гулким.

Через несколько месяцев Он случайно узнал, что тот, Другой, неожиданно умер. На своей постели. Говорят, “ зашился” от алкоголизма, но однажды нашел дома, видно, забытую кем-то початую бутылку водки и выпил ее всю. Залпом.

- Дурак, - сказала Она, услышав об этом и посмотрела на Него.
Все равно в комнате никого другого не было.

РАССТРЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

Sat, 07 Nov 2009 13:36:18 GMT

Миша уже давно дедушка. Хотя по виду не скажешь. И не подумаешь. Как и то, что в свои когда-то двенадцать лет его осудили по смертельной статье за шпионаж в пользу немецких оккупантов.

Собственно, поэтому я и попал к нему в первый раз.
С тех пор, бывая в пустыне Негев, непременно заскакиваю в хлебосольные гости: и отдышаться, и поесть домашнего, и поговорить.
Миша и сегодня чечетку в свои под семьдесят отбивает легко и жестко. Как стихи, которые он пишет. О России. А кто сегодня о ней не пишет?

С женой они живут в в самом сердце пустыни. Пальмы да жара. В симпатичном таком и уютном городке. Для пенсионеров. Типичном израильском. С красными черепичными крышами и типовыми бетонными пятиэтажками, почти копией советских “ хрущевок”. Они и обитают в такой, в самом центре тихого города. Благодарные за свою спокойную старость на двоих и обиженные за то, что его предыдущий опыт так и остался совершенно невостребованным.
Миша всю жизнь был известным балетмейстером - постановщиком в красочных танцевально- хоровых коллективах Советского Союза: от Сибири до Кубани. А кто лучше поставит казацкие пляски, как не еврей? Но вся эта его жизнь была уже “после”.

Во время той войны, их небольшой украинский городок, при оккупации, “ очистили” сразу. Мордатые полицаи с белыми повязками прошли по еврейским домам и выгнали всех на улицу, в одну колонну. Пинками и криками. Люди даже не сообразили, ошарашенные,что происходит.Соседи затаились в своих домах, благодарные, что они молятся иному Богу. Люди всегда благодарны, когда трогают не их, а кто-то другого, рядом. Значит, Бог есть. И Он - с ними.
А “этих” погнали за околицу, подальше от глаз. Немцы там тоже были, но мало - они, скорее, наблюдали за порядком. “Орднунг” - это же сначала контроль. Потом, увидев, как надо делать правильно, люди сами будут его соблюдать. Они быстро учатся. На то и люди.
Миша был в той толпе, которую гнали, как оказалось, в яму, на расстрел. Это и считалось ” очищением”. Но по дороге, когда изгнанные еще не выстроились, как положено, в нераберихе, мать сказала ему - Беги. И он нырнул в сторону, в придорожные кусты. Так и остался. Один из всех. Ему было тогда десять лет. И еще, он был блондин, с голубыми глазами. Это разрешалось.

Всю оккупацию Миша бродяжничал. От села - к селу. Страшную зиму сорок первого - в стогах. А потом - где придется. В городе выжить было труднее. Жизнь научила его прятаться, красть и обходить опасность. Люди давали поесть, временный кров и даже работу подпаском. В стороне от всех. Но, в основном, он брал сам - и еду, и одежду, и все, что подвернется, по силам. И еще, научился бить чечетку. За это подкармливали охотнее.
Беспризорники, военные сироты, тогда сбивались в группы и выживали вместе. Потом опять расходились. У них, у украинцев, все равно где-то недалеко были родственники или хотя бы бывшие соседи. А у него - никого. Только яма близ городка. Да и то, уже далеко. Так он и шел по Украине.

Когда вернулись советские войска, в районе Чернобыля, Миша прибился к фронтовой кухне. Он был голодный, дистрофичный и выглядел моложе своих немногих лет. Его не гнали, прикормили, давали поесть. У солдат тоже были где-то свои дети. Но это продлилось недолго.

Однажды немецкая артиллерия накрыла смертельным огнем батарею советских “ Катюш”. Все уничтожили. И стало понятно, что немцев “ навели”. Кто-то из ближнего тыла. Корректировщика стали искать. В числе вариантов, вспомнили, что при кухне крутится беспризорный пацаненок. Так Мишу и арестовали. “ СМЕРШ” - который “ смерть шпионам”. Но не киношный, а настоящий. От своих он же не прятался, как от немцев.
В тюрьме , на допросах, следователь и словом, и тумаками пытался доказать, что он - засланный диверсант, подготовленный врагом. И ему было особенно трудно, потому что, возвращаясь в камеру, он видел, в основном, старост и полицаев. Из тех самых... И здесь он снова скрывал кто, и откуда.

А следователь хотел отчитаться за успешно раскрытое дело и ничего не слушал. Не помог даже последний аргумент, когда Миша выложил ему на стол свой еще маленький и, к тому же, обрезанный довод.
- Это тебя специально обрезали, перед заданием, - сказал следователь. - Знаем мы на что способны враги. На любую подлость.
Следователь был честен и принципиален.

Мишу судили. Как положено по закону. За шпионаж в военное время. По знаменитой тогда статье “58-а”.И приговорили к расстрелу. Но учли, что пацану всего двенадцать и смерть заменили десятью годами каторги. - Ничего, - успокоил следователь - Вернешься, будет всего двадцать три года.Вся жизнь впереди.
До суда он не спал ночами - метался. Пацан - а жить все равно хочется. Полицаи его успокаивали.Им было легче. Их редко приговаривали к смерти.
Однако время шло, а его никуда не вызывали и не отправили. Может, таких и некуда было отправлять в лагеря - он не знает. А, может, кто-то выше по должности засомневался. Но Миша “сидел” в той же самой Черниговской тюрьме, в общей сложности, полтора года. Как враг и шпион. Потом дело его как-то попало другому следователю, поумнее. Но он уже освоился и в тюрьме. Там тоже люди. И тоже - разные. Как везде.

Новый следователь оказался въедливым и настоящим. Он собрал все данные о мальчишке и лично поехал проверять. Наконец его вызвали “с вещами на выход”, и, улыбаясь, сказали, не лукавя - Во- первых, ты не шпион, извини, что так вышло. И во- вторых, что ты скажешь, если тебя спросят, где ты был эти полтора года?
- Как что? - удивился Миша - Скажу, что в тюрьме было очень хорошо, прилично кормили и жить очень даже можно.
- Нет, - поправил его следователь - Ты ничего не скажешь. Ты в тюрьме вообще не был, понял? Не было этого.

Не было - так не было. И его отправили в специальный детский дом, похожий на тюрьму для малолеток. Но, только до окончания средней школы. И он пошел строить свою жизнь.И на шахте, и на заводе, а потом, выучившись, в профессиональном танцевальном коллективе. Балетмейстером- постановщиком. Народных танцев. Знаменитых в стране хоров. Это было ему ближе, чем балет. У него же была другая школа.

А когда СССР распался, Миша вспомнил, что он все-таки еврей и они с женой, русской, решили уехать в Израиль. Тогда еще не старый, он думал, что его многолетний и успешный опыт пригодится. Но мало ли что человек думает о том, чего не знает.
Знаменитые коллективы в СССР - что они для Израиля? Не из Америки же. За деньги его постановщиком не брали, а бесплатно - не хотели.

Мне это было понятно. Однажды я попал в командировку от Би-Би-Си в Донецк, на Украине. И там, по ходу, какие-то люди обратились за помощью. Я пошел выяснять.
- Вы откуда? - для начала спросил начальник, который мордовал кого хотел и, услышав, объяснил - Что нам Би-Би-Си? Это другая планета. Нереальная для нас. Как кино или вранье. Где-то там. Вот, если бы вы работали в местной районной газете, тогда другое дело...

Иногда Миша перебирает привезенные афиши из прошлой жизни и накатывает домашней наливки. Понемногу. А жена, освоившаяся на новом месте, окропляет комнатные цветы и высшую власть, которая миндальничает с палестинцами. - Они же нормального языка не понимают. Очистить надо территории до Иордана, выслать всех - пусть живут у своих братьев- арабов и не мешают нам.

Мы с ним понимающе переглядываемся и наливаем по новой рюмке. За окном звенит пустыня. И глушь, приправленная жарой, прячется от кондиционера. Далеко- далеко. Словно ее и не было, и нет.

Эх, дороги...

Thu, 05 Nov 2009 09:35:50 GMT

Еще раз, о Польше с презервативом.
www.nv-online.info/by/19/300/2484/

НТВ И ИЗРАИЛЬ

Wed, 04 Nov 2009 17:36:41 GMT

....Если бы я знал.
Жизнь бывает только личной. Остальное - биография.

Дети, все пятеро, болтались по квартире и я на знал куда деваться. Мы все не знали. Ситуация ловушки , необъяснимой и липкой, как взгляд проходимца, возникла практически сразу после приезда. На пустом месте. Но, как я потом убедился не раз, это и есть одно из отличий Израиля от остального мира. Тебя душат, а ты не поймешь - почему?
В других странах ,где приходилось жить и работать, в США и Англии, такого не было вообще. В Беларуси, при становлении ее первого президента, хотя бы было понятно - за что. А здесь...

Самым младшим моим тогда было три и пять лет. За ними еще приходилось постоянно смотреть. Старшие мотались по городу и радовались разноцветью, теплу, пальмам и морю. А мне вовсю уже надо было строить бюро НТВ на Ближнем Востоке и работать, фактически с первого дня на новом месте. Все-таки, действительно интересная страна.
- Везунчик, - кто то передал мне мнение новых коллег.
Но я не придал ему значения. Это о ком-то другом, но явно не обо мне. Когда не о тебе - разве среагируешь? Так же не обратил внимания и на первый вопрос интервью, которое я давал впервые в Израиле на телевидении. Пропустил его суть мимо ушей. Просто не понял - о чем это?
А вопрос был - Вы должно быть благодарны президенту Беларуси за ту рекламу, которую он вам сделал?
После всего, что там было, это звучало как плевок. Хотя и с восхищением.

Проскочила всего неделя после того, как мы прилетели в Израиль, нагруженные детьми и рюкзаками. Багажа не было.Его просто невозможно было взять. Накануне, за несколько месяцев, на другой земле, для меня тоже святой, по телевидению вдруг объявили, что мне, как шефу бюро НТВ в Беларуси и Польше надо покинуть страну в течение двух суток по причине чуть ли не подрывной деятельности против власти и дружбы славянских народов.
Надо же им было что-то объявить. Официальные заявления для того и существуют, когда нечего сказать.

И были проводы на минском вокзале, где сотни людей, знакомых и не знакомых, пришли на перрон, но я, закрученный близкими, их не видел. Агенство “Рейтер” тогда передало, что проводить меня, по устному телеграфу, собрались до двух тысяч белорусов. Не знаю. Я видел только заплаканную жену и детей, оставляемых дома.

И был поезд,и короткий сон, и Москва, и новые встречи, и совершенно неожиданный резкий поворот. Еще один.
- Не волнуйся за домашних , не дергайся, - сказал при встрече Владимир Гусинский, создавший на то время лучшую телекомпанию бывшего Советского Союза - Через пару недель перевезешь семью в Москву, мы поможем, отдохнешь немного и будешь работать здесь.
- Не хочу, - неожиданно даже для себя сказал я - Надоела вся эта политическая возня.Что “там”, что в России. Византия. Хотя я в Израиле не задержался, эмигрировав из Англии, но у нас до сих пор нет бюро в таком интересном регионе. Туда бы я поехал...
- А что? - Гусинский был из тех немногих людей, которые умеют моментально схватывать мысль, не отрицая. И развивать ее в новый проект. Он из “ строителей” в этом мире. Режиссер - и по образованию, и по полету.
- Езжай... Тоже хорошо. Оформи командировку, посмотри там варианты для обустройства семьи, и создавай бюро. Флаг тебе в руки...

Через несколько дней, определившись с поездкой в Израиль, я сначала нелегально рванул обратно в Беларусь. Никому не говорил, даже дома не знали, потому как боялся. Депортированного и вернувшегося могли уже не просто арестовать за нарушение закона, но и судить. О том и предупредили.
Но мало ли чего в жизни боишься. Так что - не жить?

Приехал поездом ночью и, не смотря по сторонам, проскочил по рельсам, окольно, на привокзальную площадь. Схватил первого же таксиста. Нырнул в салон - Гони...
- Так вы... Это же.... - глянув по дороге на меня, узнал он - Как же?
Таксист не просто довез меня до дома. Он поднялся по лестнице - до самой квартиры. Чтоб ничего не случилось. Пока мне не открыли дверь. А там...
Так устраиваются настоящие домашние праздники.

Уже наутро, на машине товарища, поскольку в Минске меня тогда все хорошо знали по многолетнему эфиру, я буквально пробрался в офис еврейского “ Сохнута”. Организации, которая занимается по всему миру приемом и отправкой людей в Израиль. И еще, как пишут в книгах, помогающая евреям и их близким, попавшим в экстремальную ситуацию, переправиться на историческую Родину.

Надо было видеть глаза сотрудников белорусского “ Сохнута”, когда я появился на пороге их небольшого офиса.Словно привидение увидели.
Что я хотел? Ничего особенного, как мне казалось.Срочно отправить семью из Минска в Израиль. Во- первых, официально, репатриантами. Во- вторых, какой-то багаж. Не отдельный, большой. А в тот же самолет, где репатриантам разрешалось брать с собой относительно внушительные килограммы бесплатно. Хотя бы детское. И еще - билет. На пятерых ( без старшей дочки и меня ) это была приличная сумма.

Обычно такое оформление занимает несколько месяцев. Но у меня была как раз та самая исключительная ситуация. Семью надо было вывозить. Это же очевидно. К тому же, мой израильский паспорт, в отличие от “местных”, давал еще и право на убыстренный процесс. Семья-то ехала к мужу и отцу.
Но в реальной жизни все происходит не так, как в книжках или пропагандистских статьях. Вопреки. Особенно, если твоя жизнь не вписывается в их шаблоны и солдатские уставы, называемые инструкциями.

В “ Сохнуте”, выслушав меня, неожиданно, но откровенно затосковали. Пятеро новых репатриантов их не обрадовали. Оно им надо?
- Быстро отправить не сможем. Придется идти обычным путем... Месяцами. Кому мы там , в Иерусалиме, объясним что-то о депортации израильтянина, о его семье с белорусским гражданством? Там же ленивые чиновницы, в основном. Из местных. Они ничего вне положенных циркуляров не понимают. И не знают ничего. Таких и берут.

Мне было трудно поверить. Правда из Англии я репатриировался полностью за свой счет и это было очень быстро. Зашел, заполнил анкету, указал примерную дату выезда,заплатил за билет, дал деньги за первоначальное местожительство на три месяца - и вперед...
Но то Англия.

Сотрудники офиса смотрели на меня тоскливыми глазами обреченных на реальность людей - Как нам было хорошо без тебя, парень.
В конце- концов мы составили официальное письмо и отправили его по факсу в Иерусалим, в головной офис этой конторы, которая собирает деньги по всему миру на содержание своих чиновников и на помощь в репатриации из бедных,еврейским Богом обиженных, стран.
Но мне уже надо было возвращаться в Москву, лететь в Израиль, искать там жилье и строить бюро.
Пока суть да безнадежное дело, в израильском посольстве понимающий консул без проблем, на месте, проставил визы в паспорта членов моей семьи. - Удачи.
К вечеру из “Сохнута” мы наконец получили отписку - мол подавайте на выезд на общих основаниях. Какая еще срочная репатриация? Войны-то у вас нет.
Война, недоноски, это у вас.
Со всеми нами. Независимо от крови.

Чтоб не засветиться и не сесть в камеру надолго, вместо работы, вечером я так же   призрачно проскользнул к московскому поезду, без провожатых и стояний на перроне, и вскоре, улетев, уже занимался делами в Израиле.

Семью пришлось перевозить через Москву. Это было страшно неудобно. С маленькими детьми. Я снова нарушил закон, опять проникнув нелегально в страну. Снова пробрался домой, собрал всех и, буквально налегке, мы отправились сначала в Россию, а потом уже - и на юга. На новую жизнь. Бросив наш дом, и все в доме.Во второй раз после распада Советского Союза.

Израиль сэкономил на нас , как минимум, пять билетов на самолет.
Но НТВ выручило - прикрыло расходы. Это была не только профессиональная, но и человеческая компания. Так оно всегда: где-то рыба гниет с головы. А где-то плывет головой вперед. Потому её и глушат.

Сопровождающий, присланный от компании с миниавтобусом,встретил всех и разместил в гостинице, накормил и проводил. Не без проблем, поскольку евреи в Израиле как раз надумали бастовать. И, просидев день в аэропорту, нам снова срочно сделали номер и привезли- отвезли. Больше всего мне запомнилась, что трехлетняя младшая ни разу не заплакала и даже не капризничала. Мне было обидно, что дети намучились сполна. Мне - то что? Я в этой жизни всех насмотрелся - иначе не знал бы, что такое люди. Но, возможно потому, семья - это и была моя Святая земля. А святое - не тронь.

Так “мои” и приехали в страну по туристической визе. Без согласия “ Сохнута” другую получит было нельзя.
- Ничего -, думал я тогда - На месте легализуемся. Я - израильтянин, а старшая дочь к тому времени уже два года жила и училась по программе для молодежи. Для тех, кто еще только собирается репатриироваться. Мы снова все собрались вместе.

Но “ на месте” жену и детей неожиданно отказались принимать. “ Марокканская” чиновница, из восточных сестер и братьев, этакая еврейская энкеведешница без формы,строго отложила в сторону документы на легализацию. - Почему вы не приехали по линии “ Сохнута”, как все обычно едут? - спросила она для начала. Что такое депортация мужа из страны проживания, его гражданство и, тем более, воссоединение семей ей было непонятно.
Ну, а когда поняла, то спросила - Докажите, что он действительно ваш муж. И все эти дети - ваши общие.

Раз, и два, и три визита. При этом никакие свидетельства о браке и рождении, никакие общие фамилии и мои подтверждения, на нее не действовали. Жена-то оказалась русской. И не из Англии.
Как можно доказать тому, кто этого не хочет, что ты - это ты. А твоя жена и дети - твои. В их конторе даже не скрывали своего презрения.

Это был тупик. “Мои” не получали документов, не могли идти в школу, которая уже началась, нельзя было заболеть или где-то работать. Они могли здесь просто жить. И то - недолго. Еще несколько месяцев, их туристическая виза истечет, и дети с женой станут в Израиле нелегалами.
Одновременно, меня повсюду поздравляли с удачным поворотом профессиональной карьеры. Мол выскочил из какой-то Беларуси и сразу в бюро на престижную “ горячую” точку. Словно позади не было ни СССР, ни США, ни Англии, ни Беларуси....
У них и не было.
А “у вас есть другой глобус?” Без животных в тесных кабинетах? Глобус для людей, без названий на карте?

Я отчаянно метался между своим рабочим офисом,поисками оператора,техники, съемками и срочным оформлением машины. С ней тоже все было удивительно.
Репатрианты, приехавшие в Израиль, имеют право в течение пяти лет купить новую машину без налога. Для этой страны, где налог на транспорт составляет 104 процента сверху, такая льгота имела значение. Реально израильтянин платит за две машины. Одну - себе. Другую - родному государству. Но репатриант может приобрети “только себе”. Без налога. И, к тому же, с льготным кредитом. Представляю, как лезли глаза от восторга у оставшихся в той же России евреев, когда родные или друзья, только уехавшие, писали, что уже купили себе новенькую “ Рено” или “ Мазду”. Попробуй, не купи вовремя.Будешь платить как за две.

Моя пятилетняя льгота еще не истекла. В соответствующем офисе, на английском, посмотрев документы, бойко дали заполнить анкету, и попросили придти через пару дней за разрешением на покупку машины без налога. Положено.Но,когда я пришел, то , по очереди, попал не к тем, местным, а к “русской”, из старожилов. Помню, еще обрадовался - все легче...
-   Покажите ваши автомобильные права, - почему-то сказала “ русская”.
Я вытащил российские, белорусские и, уже истекшие, американские. - Вот, - я за рулем без аварий уже пятнадцать лет.
-Не годиться, - сказала она, почти подташнивая - Вы ничего не получите.
- То есть как? Вот право репатрианта. А вот - автоправа, на выбор.
- Вы репатриировались когда-то из Великобритании, - сказали мне - А права у вас американские и русские.
- Да. Я жил и работал в Лондоне,но в этом городе мне не было необходимости покупать машину. Потом жил в Беларуси. Там уже ездил. Я могу водить...
- Не в этом дело. Без английских прав, как репатриант из Англии, вы не можете получить льготу на приобретение личного транспорта.

Но и это было еще не все.
По этой же причине мне пришлось... заново пересдавать в Израиле на автоправа. Не подтвержать имеющиеся российские и белорусские. Или, истекшие, американские. А все - снова. С обязательным минимумом платных уроков вождения. У меня же не было английских прав - значит надо научиться водить снова.

После того, как учитель проехал со мной пять - десять минут, он попросил остановить машину и прямо спросил - Ты что, сумасшедший или издеваешься надо мной?
- А что же мне остается делать, если я попал к идиотам? Им и приходиться платить - как откупаться от бандитов.
Он не удивился. Хихикнул. В итоге, я выложил внушительную сумму, чтобы мне написали о якобы пройденных уроках, затем сдал экзамен по вождению, и наконец получил местные права. В то время, к смеху, в отличие от российских или белорусских, не международные.

А дома ,с легализациией жены и непонятно чьих , но моих детей, почти в отчаянии, ничего не двигалось. И тут кто-то случайно упомянул имя Якова Кедми, человека - легенду. Того самого, который занимался вопросами помощи желающим выехать еще из СССР и, в сущности, на свой страх и риск, работая в Москве в разгар перестройки, провел операцию по направлению основного потока эмигрантов от растущего цунами "США- Европа" только на Израиль." Великий поворот".
Мы были знакомы еще по “старым” советским временам. Кедми уже занимал солидную должность руководителя израильского “Бюро по связям...” , - спецслужбы“ Натив”, чьи сотрудники ведали вопросами контактов с еврями диаспоры и проверяли право кандидата на репатриацию в Израиль.

Яков не относился к числу карьеристов, вылизавших где надо дорогу наверх и, когда я, позвонив, сказал секретарше свое имя, сразу взял телефон - Надо встретиться? Какие-то вопросы? Приезжай в офис...

- Мда.. - только и сказал он - схватив суть проблемы, даже не дослушав детали. - А ты что, не мог сразу ко мне обратиться? Ждал, пока оттянутся и ноги вытрут?
-Так у меня же все по- честному. Если бы надо было что-то там решить, как случается с бюрократами повсюду, другое дело. А здесь, у меня и в мыслях не было, что возникнут проблемы и даже тупик.
-Страну еще не знаешь.. - хмыкнул он, набирая какой-то телефон. Поговорил на иврите минуту, не больше.
-Порядок. Пусть жена через полчаса идет за документами на себя и на детей. Мудаков везде на государственной службе хватает, но не все же... Удачи тебе в работе.

  - Везунчик. Вот она, известность и слава, - завистливо шептали в толпе, глядя на едва волокущего ноги осужденного, идущего к плахе...

И началась работа в новой стране и на новом месте. Та же “ мясорубка”, что была в Беларуси до высылки. Интересно мне все было, маленькому. И сунуться, и высунуться, и засунуть. Не говоря уже о " вставить".
Если бы я знал...

ВОЗВЫШЕННАЯ ЛЮБОВЬ

Sun, 01 Nov 2009 22:36:22 GMT

Американский художник по имени Стивен построил на окраине городка, где-то в Вермонте, христианский храм. Купил за свои деньги немного земли - и построил. Но храм этот он сделал для собак. Чтобы их хозяева могли приводить любимых своих по воскресеньям. Напротив церкви вместо традиционного креста Стивен поставил статую лабрадора. Мол благородная и богоугодная порода. Несправедливо к другим, конечно. Но не страшно. Собаки не обидятся.

Понятно, разразился скандал. Людей хлебом не корми - дай иногда полаяться. Кого-то из соседей эта затея возмутила. Они написал письмо с протестом в местную газету. Не в суд же строчить или там президенту. Церковь для собак все- таки слишком - заявили они - И даже кощунственно. В Америке каждый имеет право на свое мнение, если оно не связано с призывами к насилию. И своих собак любят все, но надо же иметь совесть.
Другие с протестом не согласились. И тоже написали, что каждый человек может верить в любого Бога, а двери храма отрыты для всех его тварей. Собаки тоже способны приобщаться к добру и возвышенному свету. А в своей церкви они никому не мешают. К тому же у совести есть еще и свобода.
У этих, других, тоже было свое мнение. И они имеют на него такое же право, как и те, кто против.

Когда у людей есть права, то они их нередко даже не замечают. Это как воздух. Человек дышит и не задумывается,можно ему так делать или нельзя. Вот когда кислорода мало, то тогда поневоле вспомнишь о своем праве дышать. Иначе можно , со временем, вообще задохнуться. Или жить в спертом воздухе и думать, что так и надо. Пока не станет совсем плохо.
Тем более, что людей становится больше и они, в духоте, начинают толкаться, кричать и ненавидеть друг - друга. И даже брать на себя одно единственное право. Сильного. Кому дышать, но единоутробно, а кому - нет. Если насобачиться, то можно это право и узаконить. Бывало уже...

Но в Америке такого сегодня нет. Народ в городке просто поспорил на досуге. Всё веселее. Газета подняла тираж, а мэр, наверное, сказал им, что собаки имеют право не только на еду и уход, но и на свой духовный мир. Они ведь тоже животные. И частенько умнее, добрее и преданнее иных двуногих. Если кто с этим не согласен, пусть бросит в него кость.
И потом, в эту церковь будут водить не только собак, но и туристов со всей страны. А это хорошо для городка, рабочих мест и бюджета. На прокорм.

И каждый остался при своем мнении. Но никто не сказал, что мэр - собака. Хотя ему, возможно,это бы польстило в душе.
Там, где заботятся о своих питомцах и близких, независимо от породы, никто не станет унижать или драться с себе подобным. И люди не берут на себя право думать за Бога. Тем более, оскорбляться за того, кто смотрит на все это, наверняка радуясь. И за хозяев, и за их собак, которых теперь есть куда выводить по воскресеньям. Себя показать и на людей посмотреть.

Это , в конце- концов, и есть свобода. Та самая, о которой не только говорят по выходным, но с которой еще и живут. Каждый Божий день...

Mon, 19 Oct 2009 08:36:40 GMT

" Четвертая" и " пятая" - растем ввысь...

ЛЮБОВЬ ВТРОЁМ

Mon, 19 Oct 2009 01:52:36 GMT

Какие проблемы могут быть у человека, когда он живет один?
Где взять деньги на завтрак и кого разогреть на ужин. Всего ничего.

Сэм умел радоваться жизни. Так и делал. Он и в офис ходил не потому, чтобы заработать,а в нетерпении поскорее вывести очередную даму из дома. - Так и норовят остаться, - посмеивался он, когда заходил ко мне в гости, по- соседски.
У него всегда было хорошее настроение и море проектов. Например, купить домик в Доминиканской республике и снимать девчонок у шезлонга, на песочном пляже. - Прикинь,за двести долларов можно хорошо жить месяц, - объяснял он - А на американцев местные бабы бросаются, не глядя, штабелями.
- А чем там заниматься?
- Как чем? Купаться, пить пиво и трахаться...
- В Нью - Йорке этого нельзя?
Сэм фыркал и крутил пальцем у виска - Здесь же платить надо за все. А там, любо и не дорого..

Собственно , его звали не Сэм. Но в Америке все Семены - Сэмы. Для удобства. Он работал в какой-то конторе здесь же, в Бруклине, что-то вроде брокера. Но не надрывался и главные деньги на удовольствия имел от перепродаж всего на свете. По зернышку.
Книг он не покупал, политикой не интересовался, истории не знал, но что-то в газетах попадалось, по телевизору выхватывалось , по радио, между музыкой, говорилось. Вполне достаточно, для доброжелательного взгляда на жизнь,приправленного травкой, пивом, американским футболом и женщинами, истекающими медом и молоком.
   - Мне всего тридцать пять. Детский возраст. Работа есть,родной бар рядом, за комнату плачу сам, пока хватает, поэтому жениться, чтоб обеспечивать жилье в складчину, нет необходимости. И проблемы мне не нужны, - взламывал он очередную банку " Хайнекена", заскочив на огонек, всегда со своей вязанкой пива. В этом он был принципиален.
Я пожимал плечами. От него веяло непосредственностью и позитивом. Если не вступать в деловые отношения.Иначе, наверняка обманет.

Американок, коренных, Сэм не жаловал. Американки, частенько, не притязательны. Можно, познакомившись ,особо не напрягаться. Она себе , ты - себе. Двое в одной комнате, но каждый о своем. Только телевизор, музыка, травка там или пиво - общие. В перерывах диван,кровать или стул. Можно на кухне или в машине - для разнообразия. И никто друг другу не мешает. Но потом они любят куда-нибудь ходить. Сначала по улице, а потом - в бар или ресторанчик. Там и поесть, и поговорить. О той же еде, восклицая.
Сэма это не устраивало. Он не любил шастать. И зачем, когда рядом, в квартале, все есть? Но больше всего и, пожалуй, единственное, что его все-таки раздражало, так это необходимость с ними разговаривать.
- Понимаю, еще " до", - недоумевал он - Но "после"?

Однажды он пропал на месяц или два. Затем позвонил и настойчиво пригласил зайти к нему в гости. - Я нашел свое... - таинственно сбаритонил в трубку Сэм - Приходи, увидишь.
- Зацепил деньги на Доминикану? - порадовался я.
   - Еще лучше. Женщина...

Его квартирка был обставлена вполне добротно и уютно. Из вещей, которые американцы, по четвергам, выносили на улицу, к дороге, чтобы выбросить. Фургоны, в том числе и русские, их собирали и выставляли у себя в магазинчиках подержанной мебели и вещей. Не антиквар - но, порой, вполне прилично. И недорого. Что надо, можно было и самому подобрать. Многие эмигранты и подбирали. Бесплатно - это для большинства и есть свобода.
   - Пиво будешь? - с порога заехал Сэм - Может травки покурить, для настроения? Его колотило.
   - У меня свои, как обычно, - отшутился я - Так в чем дело?
   - Не в чем, а в ком.
   - Неужели встретил ее? Самую - самую.
   - Не встретил, а купил.
Сэм сделал паузу. Он любил учить меня западной жизни и, надо признать, действительно много знал где и как что-нибудь приобрести или получить.
   - Понимаешь, купил по интернету. Раньше и не задумывался, но потом сообразил. Приснилось. Вот и не верь в пророчества.А верить надо. Короче, прислали сначала Марину, а потом Кэтти.

Он повернул кресло от телевизора к дивану, стоящему вдоль стены и включил большой свет. Я ахнул: с двух сторон, откинувшись и широко расставив ноги, сидели две большие резиновые куклы. Одна - в розовом платье и в шапочке с цветочками, в стиле " ретро", другая - в красном нижнем белье и таких же капроновых носочках. Обе, надо признать, стройненькие и с разинутыми, от удивления на всю эту жизнь, губастыми ртами.
   - "Золотые рыбки". Так и продавались? - спросил я, чтобы что-то сказать.
   - Дождешься... - по- мужски, заботливо поправил одну из них Сэм - Одежду покупал отдельно. Лично замерял. Люблю красное. Оно меня возбуждает.
   - Ну, бычара...
   - А то... Ты не представляешь, какие я теперь здесь корриды устраиваю. Сэм раскурил косяк и затянулся - А главное, все молча. И никто не грузит, не шастает перед глазами и никуда не тянет идти. Пообщались, помылись - и баиньки. Ни расходов, ни нервных затрат. Ты знаешь, какое это, оказывается, удовольствие - подбирать подарки для женщины?

Мне ничего было ответить. Я постоянно собирал, откладывая,посылки и оказии,чтобы отправлять их, далеко- далеко, за тысячи километров от Нью-Йорка. И стало херово. Зря я позволил оторвать себя от работы.
   - Ты что, завидуешь? - унюхал, по- своему, перепад настроения Сэм - Брось. Давай я тебе адресок подкину, с доставкой на дом. Пощупаешь. Какие проблемы?

И подсел к Марине, потрогав ее, надутую,через платье. Ему было хорошо, на своей, хотя и сьемной, территории. Чувство дома, оно ведь очень личное. Словно женщина, которая и внутри, и вокруг, и повсюду. Даже если до нее не дотянуться, не разглядеть и не почувствовать под рукой. Как Бога.
Потому он и наказывает любовью. Чтобы люди не боялись жить, привыкая к одиночеству счастья, предыстории потерь.
   А Сэм уже весь светился, дрожа и взрастая. А чего? Умному достаточно. И отблеск настольной лампы подрагивал в его смачных зрачках и грелся, набухая, на щеке у Кэтти. Холеной, пустоглазой и потому, наверное, дорогой. Дешевле не бывает...

Читая Библию...

Sat, 17 Oct 2009 09:01:28 GMT

До начала марта 1989 года жители ГДР, просоветской Восточной Германии, платили за хлеб, молоко и мясо по цене 1952 года.

Но в том же году сотни тысяч граждан этой страны вышли на улицы, требуя отставки коммунистического лидера, десятки тысяч рванули на своих машинах через Чехословакию и Венгрию – на Запад. Конечно, они могли бы остаться дома или поехать на пикник, но поняли, что можно и потребовать. Когда « нельзя», сотни тысяч делают всё, как надо, хотя и ворчат на власть, закрывшись дома. Подальше от чужих глаз и ушей.

В начале тридцатых годов, перед приходом Гитлера, за коммунистов в Германии голосовали пять миллионов человек. И куда они через пару лет все подевались? А итальянские члены фашисткой партии, почти восемь с шестью нулями? Нулями и оказались. О Советском Союзе и не говорю. 20, кажется, миллионов   партийных клятв после годичных кандидатских сроков. Коту под хвост.

Коммунизм, после смерти главного Диктатора, со временем отошел от тотального контроля и откровенного террора, потеплел и выродился в приспособленчество. Как, впрочем, и любая власть, если она устоялась. Затем наступает импотенция. Перед реставрацией или новым рывком.

Скорее всего, то же самое произошло бы и с фашизмом, если бы он победил. Без евреев, цыган и прочих, богоизбранных на уничтожение. Тогда, как считали нацисты, мир станет здоровым. А нераскаявшиеся коммунисты, либеральная, свободная от творческой целесообразности интеллигенция, космополиты и прочие инакомыслящие пошли бы тем же путем, что троцкисты, монархисты и далее по списку – как это было при Великом Красном Диктаторе.

Остальные бы жили и радовались. В кино, газетах, хронике и в книжках о победах. Они, в отличие от людей, остаются на будущее.

При демократии все наоборот – критиковать власть можно, как хочешь. И не бояться соседей, и даже выходить на демонстрации. Но зато не стоит выступать против своего непосредственного начальника. Иначе останешься без работы и без денег на достойную человека жизнь. Или окажешься вообще без средств. Только пособие по бедности, да и то не везде. Живи - не хочу.
Но те, кто его получает, рыпаться на власть, мол неправильно командуешь, не будет. Спасибо, что дают. Должно же быть чувство благодарности . Оно всегда безопасно.
Поэтому, даже если точишь кому-то гайки или отчеты, таскаешь чужие ящики или кладешь кирпич в чей-то новый дом – против хозяина не прыгнешь. На власть – пожалуйста. Она общая. Развлекайся для самоутверждения. А на своего кормильца - нет. Зачем? Другого возьмут.
Это и есть демократия.
Если хочется выпустить пар, пожалуйста, на демонстрацию. Кричи сколько хочешь, но в сторону тоже не рыпайся. Иначе получишь дубинкой по башке и черную метку – в личный рекорд.
У тех же, кто работает на себя, это происходит редко, потому как некогда. Крутиться надо. Им останавливаться или отвлекаться нельзя. Затопчут соседи.

Не ворчит только сама власть. Разве что на тех, кто еще выше. Это как с обезьянами на высоком дереве    – снизу их красный зад виден лучше, чем сбоку. Но большинству, причем, вроде правильной ориентации, он почему-то нравится. До умиления.
Конечно, далеко не все могут забраться наверх и оттуда делать свое дело по большому. По нисходящей. Такое не каждому дано. Потому они и называются элитой.
А недовольным, как ни прыгай, не доплюнуть. Сам в себя и попадешь.

Так я о чем? Я – о бывшей Восточной Германии и ее ценах на хлеб.

Не хлебом, все-таки, единым жив человек. Великая книга, Библия.
Там все написано о жизни.

Не знаю как и где, но во многих провинциальных английских и американских гостиницах она лежит на столике в каждом номере.
И вот, в одно из таких заведений,приезжает как-то священник в командровку. Расположился. Приходит горничная. Он без слов дает ей 50 долларов и она, тоже молча, ложиться на кровать. А чего говорить? Затем девушка спрашивает его восхищенно - Падре, у вас потрясающая интуиция, настоящего мужчины. Как вы знаете человеческую и женскую душу. Это Библия ? Неужели там все написано?
- Конечно,всё, - ответил падре - И развернул книгу.
А там , на первой странице, накарябано   от руки - “ Горничная даёт”...

Меченосец

Fri, 16 Oct 2009 18:27:30 GMT

Испанский король Филипп четвертый входил в опочивальню к своей Анне Австрийской в латах, шлеме, с щитом и мечом в правой руке. Во все оружия. Служанка перед ним держала свечку и ночной горшок. Так они и жили.

Поскольку лат в доме не оказалось, решил заявиться ко сну в рубашке палестинского спецназа, в шапке китайского солдата, с самурайским мечом и военно - морским кортиком. Со звездой " Герой Лаоса". Что мы, хуже королей?
Меня не поняли и заставили разоружиться. Объяснили, мол, Анна писала домой, что предпочтительнее быть монашкой в Австрии, чем королевой в Испании.
- Может, я зря начал с себя? “ Монашка” - даже лучше, в этом что-то есть...

ГЕНЕРАЛЬША

Fri, 16 Oct 2009 12:19:50 GMT

- Вот так, подышала кислородом. Хорошо, что навестила. Сразу легче стало, - она загасила сигарету в заполненную, под глотку, пепельницу, поскольку курила не переставая и глянула на себя в зеркало, женщина - Генеральша... Будем жить.

Мы - старые друзья. А это как близкие родственники. Хотя и не виделись четверть века. Так оно и получается. С настоящими близкими, даже в одном городе, нередко видишься время от времени. Если не реже. А вокруг все - по делам и работе. По тусовке.
Нравится мне это слово, точное оно. Как тусуемые карты в одной колоде. Вроде рядом, но скользящие друг на друге, покрывая. Движение - и снова картонка к новой карте липнет. И тогда не имеет значение масть или ранг. Мельтешня. Иллюзия насыщенности. Но - движение.
Масть и звание проявляются, когда уже начинается игра. Уже после тусовки и расклада. А так : туда- сюда, сверху- вниз. И наоборот. Как в жизни, если принимать её слишком серьезно.

Когда-то мы учились в одном университете. Каждый - своему. Но однажды её будущий муж, крепкий и напористый, подсел ко мне за столик в студенческом кафе.
- И вы будете это есть? - Глядя в глаза, он ткнул пальцем прямо в мой хлебный чешуйчатый шницель.
- Нет, теперь уже точно не буду...
Так мы и подружились.

Он отслужил армию, на флоте, на Дальнем Востоке. Хотя мог и не идти. Его отец был большой военный начальник в Москве. Но он принципиально не захотел отмазываться от службы и , в итоге, заработал уже в молодости язву. Поступил на юридический факультет, но там почему-то близко ни с кем не сдружился. А у нас - легло. И вскоре он познакомил меня с ней - светлой и полупрозрачной девочкой- филологом, из западно-белорусской, почти польской, деревни.
Её дед был крепким крестьянином и имел свой участок. Когда в 1939 году пришла советская власть и сказала собираться в колхоз, его не тронули. Но все собрались - а куда деваться? По- одиночке тогда не выживали.
Вскоре появились и немцы, вместе с полицаями и его, как уважаемого в селе, назначили старостой. Войны они фактически не видели. Две еврейские семьи, сапожника и бондаря, полицаи забрали с собой, безвозвратно, и их дома еще долго стояли незаселенные. Неправильно , конечно, это, не по человечески. Но такие тогда пришли порядки. Закон - есть закон. Зато остальных в их округе почти не трогали. Жили - и жили себе. Отправляли в район продукты, как положено по разнорядке. И сколько могли. Власть,она любая есть хочет и крестьянин для нее обязан работать. Иначе это не власть. А так, название.

Советских партизан во время войны здесь не было. Но были польские. И староста помогал им с продуктами, ночлегом и чем мог. Как и все. А потом вновь пришли Советы и однажды подкатила машина с двумя милиционерами и деда забрали. Мол, служил немцам. И он надолго пропал в Сибири. Но не насовсем.
Во времени, все сгладилось и забылось. Так всегда происходит, когда начальство, то, что повыше, успокаивается, перестает воевать с людьми, чужими и своими, жизнь налаживается, появляются внуки, а, тем более, правнуки.Им уже никто не мешает строить свою жизнь.

Мы несколько раз гуляли вместе. А потом, после моего долгого отсутствия, встретились снова, И как раз - к их свадьбе. Два автобуса повезли гостей, в основном недавних студентов, в ее деревню, где три дня мы пили и гуляли. Там вдруг выяснилось, что молодые еще не сняли в Минске квартиру и медовый месяц им придется зачинать в номере гостиницы. А мы, уже три месяца, как не молодожены, снимали комнату, у печки,на весь частный дом. И я предложил ребятам остаться там пару недель, пока найдут свой угол.
Так мы сдружились еще больше. Но потом расстались надолго. А с ним - навсегда.

Мы еще поддерживали какую-то связь и через несколько лет, уже в Заполярье, я получил гордую его фотографию с подписью “ момент истины”. Офицер в морской форме, с жесткими, как звездочки на погонах, глазами, за столом кабинета. Он тоже оказался на Крайнем Севере, в военной прокуратуре.
В тех краях, подальше от демагогов, люди росли быстро, из ничего. И вскоре, буквально за десять лет, он вырос до подполковника - начальника. Но и работал, не переставая. Расследовал и наказывал. Он и был такой. Бескомпромиссный к злу и мерзости. Молодой коммунист. Из истинно верующих. Всякие были...

Но меня, что бы ни происходило, всячески поддерживал. - Вот поэтому, - говорил он, постукивая себя в плечо - Такие, как я, и должны продвинуться. Иначе приспособленцы будут творить, как при Сталине, что хотят и с кем захотят. И так замарали идею...
Верующие - у них свой мир, не смотря ни на что, идеальный.
- Все самые страшные преступления против человечества совершаются во имя его, - отбивался я. И мы спорили. Но - не ссорились. На то и друзья. Ссорятся с чужими.

Она до сих пор не может себе простить, что, как у них повелось изначально, все время защищала их дом и его тыл. И не вмешивалась, когда он работал и работал. И еще - пил. В армии, да еще на Севере, это было очень часто. С его- то язвой. Но он рос.
Тогда редко в начальники выскакивали, как черт из табакерки. Раз, и из шестерок - в короли. Тогда все-таки был отбор, профессиональный и по- восходящей. А он умел работать и разбирался в каждом деле на совесть. На Севере за это уважали. К сорока годам он уже был полковником. И однажды ему предложили на выбор: переезжать в провинциальный центр, не очень далеко от Москвы или, уже генералом, на Дальний Восток. При любом раскладе, такая вот удачная карьера. И она, в свои тридцать с хвостиком, фактически становилась генеральшей. Уже с двумя подрастающими детьми - мальчиком и девочкой.

Из - за детей они решили поехать поближе, тем более, родные в Москве. Все рядом. И получили от государства большую и благоустроенную квартиру, в новом доме, в центре. С видом на старинный храм с золотыми куполами под самое небо. И вновь - у него продолжилась сплошная работа. Новое место - новые и люди, и уклад, и проблемы. Но все было просто здорово: и дом, и деньги, и дети, и звезды на погонах. Жизнь, правда, катилась нервная. Но, как у всех, кто работает не только для себя. Всякое бывало...
Но вдруг, лихорадя и обновляясь, как ему казалось, страна, в которую он верил, распалась в одночасье и превратилась в недоразумение. Полковник там или генерал - это же далеко не самый- самый. Над ним еще, ого-го, сколько регулировщиков. Со звездами и без. Это такие , как он, оказались без царя в голове. Они и отстали в атеистическом прошлом, веруя.
Он работал и переживал, и все-таки надеялся, что человеческая пена, взлетевшая, не застрянет надолго, сдуется, а добро восторжествует. И обновленная страна его полетит дальше и выше. А не к чертям собачьим. Такая в нем жила идея. Он был не только настоящий друг, но, наверное, и настоящий полковник. Почти генерал.

Однажды он приехал домой и сказал жене собираться в гости, а потом, пройдя несколько шагов, вдруг повернулся, захрипел и упал. И черная струйка крови выползла из - под его губ. И язва оказалась ни при чем. Не случайно, видно, в Беларуси говорят “ не бери до головы”. А он - брал. Вместо взяток - чтобы долго и хорошо жить.
Ему было всего сорок четыре года. Или даже сорок три.

И её жизнь рухнула в одночасье. Была бы психически правильная, нашла бы себе новую партию. Жизнь -то продолжается. Но она была стройная, молодая, при пенсии мужа, в большой квартире. И еще - беспартийная. Во всех смыслах. Она была другая. Настоящая. И любила его, была благодарна и пилила себя нещадно, что не уберегла, молчала, когда он работал до темна и принимал чью-то судьбу близко к сердцу. И еще, задерживался с коллегами, расслабляясь.

Денег, поскольку жизнь резко дорожала, становилось все меньше. Дети подрастали и она чуть не сошла с ума, когда у сына открылась смертельная болезнь. Пришлось отдать все, чтобы найти и организвать ему спасительную операцию. И в дом , их дом, она никого не пускала, жила одна, с детьми и его фотографиями. Один на один с миром, уходящим в прошлое, как друзья мужа и старые знакомые. Давать-то ей было нечего. Время катилось и катилось. Вверх - по годам человеческой жизни и вниз - по ее ценностям.

Дети выросли. Дочка оказалось умницей. Нашла возможность и знания поехать учиться во Францию. Мать отдала ей последнее. Там дочь встретила любимого человека. Доброго и обычного. Не “фона”, не пэра, не банкира и не графа де ла... Как это обычно в кино, у героев нашего времени. Молодые начали строить свою жизнь. Спокойную и не простую. Простая - она ведь уже не жизнь, а телевидение.

Сын оказался совсем не похожим на отца. Более современным. Ему хотелось денег, а их вне дома не давали. Заработать - трудно и неблагодарно. Это же день за днем ходить надо, а получать - на существование. По телевизору учат, что так неправильно. Стать приличным бандитом или провернуть дельце, обмануть, схватить - и прыгнуть в сторону, чтобы потом остепениться и начать уважаемую жизнь, он не смог. А, когда ничего не можешь - надо жениться. И он женился , повторно, тоже на современной и продвинутой.Чай, не дурак.
И сегодня они выставили матери ультиматум - мол хотим квартиру, последнее из реалий, что у нее осталось. Большие, как оказалось, деньги. И поэтому часть от этой самой квартиры их не устраивает. И она - здесь тоже. Им же еще жить надо, не то, что ей, пятидесятилетней.

Мы еще долго говорили. И о Нём, когда-то далеко не полковнике, и о ней, и о детях, которыми нас Бог награждает и, порой, наказывает. Непонятно за что. За все хорошее, наверное.
- Почему я его не сберегла? Любила очень, боялась помешать. Думала, так будет всегда.

Один человек мне сказал, что быть вместе с любимыми - это бесценный дар.
- Бесценный, - согласился я и подумал - Потому и не ценят.
Но ничего не сказал. НЕчего...
" Береженого - Бог бережет". С ним и остаются...

Thu, 15 Oct 2009 06:15:29 GMT

из 1984-го

Мы есть.
А может быть - и нет.
И ничего не происходит,
Когда впервые видим свет.
Или,
Незрячие,
Уходим.

Но поминальная свеча
Была и будет горяча.
Ей все равно как назовут.
Она сгорит.
И все уйдут...

ЛЮБОВЬ

Thu, 15 Oct 2009 06:05:55 GMT

из1985-го. Нью-Йорк

Ты не один.

Не в первый раз

Мужчину женщина предаст.

Ты не одна.

Не в первый раз

Мужчина женщину предаст.

Я не один.

И потому

Так одиноко -

Одному.

... а Восток - есть Восток.

Wed, 14 Oct 2009 11:18:03 GMT

Когда жена однажды сказала - Хочу в Европу. - Я и не переспрашивал, и не спорил. Я внутренне уже был к этому готов, хотя и не знал - к чему. Женщины, они часто подсказывают направление, которое назрело, но ты еще не можешь его объяснить. Понятно, что в жизни, время от времени, назревает ощущение “ надо что-то делать”, Но, день за днем, в делах, трудно определиться, почему надо. И уже потом - как поступать. Они, женщины, подсказывают. Молчат, молчат, слушают нас - и вдруг. А решение и действия уже остаются за тобой.

Мне тогда сразу вдруг стало почему-то легче. Уже давно, только приехав в Израиль, на рабочее место, в хлопотах узнавания, я как-то попал к землякам в Хайфу. Они оба, с двумя детьми, были вполне благополучными. Оба, что нечасто, работали по полученной когда-то специальности, вместе зарабатывали достаточно и для дома, и для жизни. Что еще надо в городе у синего моря? Но за столом оказалось, что ребята ждут разрешение на эмиграцию в Канаду. - Надоел Восток, - сказала она - Мы же не живем в замкнутом пространстве, а арабский менталитет восточных евреев на всю жизнь - не для нас. “
- Не хотим жить среди “ марокканцев”, Это другой мир и отношение . И нас они, в массе своей, не жалуют. И завидуют. Сам узнаешь. Для них мы - чужие во всем.Живем, словно в Ходженте или в Самарканде - только с западными окнами, “ - добавил муж.
- Но ведь здесь много “ русских”, есть свои рестораны, культурная жизнь, целый мир, если уж так. Миллион человек, даже больше. Что мешает выбирать? - помню, удивился я и даже начал спорить. Но они не спорили. Они были умнее и опытнее, по местной жизни.

Позже я не раз делал материалы об энергичных и , главное, порядочных ребятах средних лет, в расцвете, из бизнеса, которые объясняли почему они подали документы или ждут переезда в Канаду, Штаты или в Европу. Никто из них не был неудачником, прыгающим от бессилия перед жизнью из одной страны в другую. За призрачным счастьем. Они просто хотели работать в нормальных условиях. - Здесь мы нужны, как рабочие или исполнительное среднее звено, не выше. Выше гнут, - говорили мне.
К тому времени я и сам не раз слышал “ песню” , что русские женщины - шлюхи, предприниматели - уголовники и русская мафия. Семьи - один ребенок и собака. Свинину едят, традиций не соблюдают и, вообще, какие они евреи?
Я встречал и молодых ребят, получивших образование и даже нашедших приличную работу “ технарей - компьюторщиков”, которые валом старались свалить туда же, в разные америки-австралии, и , уже в 21 веке, в ту же Россию. - “ Мы чувствуем стеклянный потолок над собой ” - говорили они - Дальше нельзя. Либо нЕкуда, нет пространства, либо не пускают,” - Надо ехать в Штаты или даже в Москву.

В тот октябрьский день, по- ближневосточному, солнечный и с утра прозрачный я проснулся с рассветом, в пять утра от крика посреди жизнерадостной мертвой улицы на русском и иврите - Помогите! Хоть кто-нибудь, помогите...
Спросонку, даже не сразу встал. - Совсем одурели, - помню, подумал, чертыхаясь и выходя в лоджию - с рассветом, да еще в выходной, в субботу - Перепили что ли русские с утрянки?
Я даже и не подозревал, что страшное касается напрямую и моих близких, и мою семью, и , таким образом, меня.А это совсем иное, чем слушать чужие тяжелые истории и сочувствовать, искренне, но по касательной. Боль- это всегда одиночество.
- Что случилось? - вышла вслед заспанная жена.

Прямо под соседним домом, почти впритык к нашему, на огражденной от улицы общей автомобильной парковке, чуть наискосок, лежал кто-то в черной рубашке. А над ним, спиной к нам, у его головы, сидела на коленях девушка. Длинноволосая, светлая. Она, раскачиваясь, приподнималась и поднимала руки с солнечному ясному, как вера в лучшее, небу - Помогите....
Из домов никто не выходил. Народ просыпался. Но уже наверняка вызвал полицию. С полицией высыпят все...

- Не знаю что там, - ответил я - Может русские ребята подпили ночью и под утро подрались... Сейчас оденусь, спущусь...
Почти в дверях я столкнулся с мужчиной. Он выглядел растерянно и смутно.
- Мы из соседнего дом. Возьмите мобильный телефон, - сказал он, протягивая аппарат, - Это вашего Саши. Кажется, его убили...

Первая любовь - и такая удачная. Редкий случай. Или я ничего не понимаю в жизни. Они встретились полтора года назад. Моя третья дочь, домашняя и беззащитная. И Саша, недавний репатриант из Ташкента, из русско- еврейской смешанной семьи. Ему едва стукнул тогда 21 год, на три года старше её. Эта была удивительная пара. Они даже внешне были очень похожи : оба голубоглазые, с одинаковым разрезом век и даже прической.
Саша носил длинные русые волосы, заправленные на затылке под резиночку. Их со стороны нередко и принимали за брата и сестру. Он, подучив иврит, начал работать, Рабочим, конечно. Но не пил и не курил. В смысле, побочных расходов не было. Звезд с неба себе не требовал. Подкопил и взял подержанную машину - достаточно, чтобы ездить на работу и к нам, в соседний город. Он редко сидел в доме, хотя встречались они каждый день. Приезжал после работы и забирал дочь - куда-нибудь на набережную, или к друзьям, или как они там гуляют, молодые влюбленные. Для нее это был сразу и первый поцелуй, и первый мужчина. Через полгода мы застукали, что поздно ночью он остался ночевать. А рано утром, тихонько, ушел. Многие работы в Израиле начинаются уже с семи утра. И так повелось. Но торчать в доме, смотреть телевизор или подолгу разговаривать с нами он стеснялся. Мы делали вид, что ничего не видим. Это была на редкость счастливая пара и , даже во времени, они никогда не ссорились.
Однажды, выйдя раненько, я застукал его у холодильника. Он доставал сливки к кофе. И сильно смутился, словно делал что-то непотребное.
- Послушай, - мне было легко говорить - У меня за спиной шестеро. Себя я не считаю. Седьмой мне погоду не сделает. Ты меня не объешь. Пожалуйста, не стесняйся, и бери сам, что надо и когда захочешь. Ладно?
- Ладно, - согласился он, но, быстро сглотнув чашку кофе, убежал. Он был очень воспитанный и ответственный парень. Весной мы решили, что поможем ребятам со свадьбой. Дочка все-таки хотела эти девичьи мечтания - с белыми платьями и куклами на машине. Праздника.Жизнь для нее праздником и была.

В тот обычный октябрьский вечер Саша заехал за ней после работы и они направились с еще одной русской молодой парой из соседнего дома отмечать день рождение подруги. " Отмечать" - громко сказано. Просто повод вместе тусануться в ночном клубе Тель- Авива. Мы были спокойны: ребята непьющие, страна, в целом, безопасная. Впереди выходной день. Шабат. Дороги полупустые. Верующие и соблюдающие традиции, а их немало в Израиле, в этот день ходят пешком. Клубы и дискотеки в южных странах начинают работать с полуночи, поэтому не удивительно, что ребята вернулись в наш город уже под утро, к пяти. Дело молодое...

Они остановились у соседнего дома, в ста метрах от входа к себе, то есть к нам, и весело болтали, прощаясь. В это время туда же подъехала и машина с четырьмя “ марокканцами”, подвыпившими или, скорее, подкуренными. Один из них, двадцатилетний, только полгода назад вышел из тюрьмы. Он ударил ножом русского парня, потребовав его девчонку. Парень, между прочим, был солдатом, в увольнении - Родину защищал. Нож прошел в двух сантиметрах от сердца и все обошлось операцией. Выжил.

Мне это рассказала, позвонив, его мать . Но я ее так и не увидел. Сразу предложил записать этот эпизод на камеру. А она побоялась встретиться. Объяснила, что когда был суд, молодые дружки преступника, из местных, из Северной Африки, но зато настоящие евреи,чистокровные, предупредили ее, чтобы не настаивала на суровом наказании. И, когда она не послушала, после первого заседания у нее подожгли машину, прямо у дома, на парковке. - Кому ты докажешь, что это не самовозгорание? - сказала она тогда. Мы чуть не потеряли сына, а потом еще и автомобиль. Поди - купи другой... Извини, я боюсь. Рассказываю тебе, потому что это тот же парень. Он получил всего несколько лет, поскольку не убил. Но вскоре, за хорошее поведение, вышел. Его отец владеет ювелирным магазинчиком, где продают дутое восточное золото, соблюдает традиции. Не то что мы, полугои. На суд тогда пришла целая команда крикливых и агрессивных “марокканских” теток. И вот...

Но это все я узнал потом. В то утро мои ребята стояли около дома и прощались. По- русски. Им было хорошо и радостно жить. “ Марокканцы” выскочили из машины,тоже, оказалось, что вернулись домой, и вдруг тот самый, отсидевший, остановился. - Вы почему смеетесь, русские? На своем языке. Это над нами? Через секунду он вытащил нож и два раз просто ударил Сашу в грудь. Ткнул.Тот упал и задергался, синея на глазах. “ Марокканцы” разбежались. Вскоре “скорая” забрала его в больницу. Я немедленно позвонил родителям мальчика. Было половина шестого утра.
- Да кто это там, совсем одурели, - услышал сонный голос его отца.
- Срочно собирайтесь.В больницу. С Сашей несчастье, подробностей не знаю, - сказал я и повесил трубку.

К больнице, что под Реховотом, наши машины прибыли одновременно. Нос к носу. Мы поднялись к реанимации и врачи почти час отказывались говорить. Мать Саши плакала, чувствовала, а мы с его отцом курили на лестнице, где я уговаривал его не бросаться на дверь.Не ломать. Подожди... Где наша дочь мы не знали - она пропала.
Наконец вышел русский врач и соврал, что им привезли какого-то неизвестного парня, может и не "вашего", и предложил пойти на опознание. Мать заметалась и тогда пошла моя жена. Через две минуты она вышла, как- будто без воздуха внутри,шатаясь, тихо и страшно. И кивнула головой - Это он.
Нож сразу попал в сердце....

Дочь, на чьих глазах все это произошло и в одну секунду мир перевернулся, мы нашли только после обеда. Забившуюся куда-то, с невидящими глазами. Её колотило мелкой дрожью - на всю оставшуюся жизнь.
Сашу хоронили через два дня - поздно для Израиля. Но ведь он, по матери, русский. Уже мертвому ему сделали обрезание, иначе надо было искать христианское кладбище где-то далеко, в кибуце. А так... Мы вывалили его с носилок в яму, в мешке,как положено, куда-то в угол и закопали.
Дочь полностью ушла в себя. Раз-два в неделю она ездила на ту могилу с его матерью, ни с кем не разговаривала, спала, одевалась и уходила. Сидела в каком-нибудь баре с банкой пива до утра. И так - по- новой. Мы ничего не могли сделать. Закрыть дверь? Драться, не выпуская? Мы теряли ребенка на глазах. Это длилось почти год.

У родителей Саши осталась еще дочка. Они бы и вернулись, но некуда. В узбекский Узбекистан? Да и квартиру продали.Так она, эта жизнь, и поползла для них дальше.

Я, работая и встречаясь с друзьями на тех же шашлыках, выпив, моментально тогда переходил на “ марокканскую “ тему. Прорывало. Оно же дома всё продолжалось, мучительно и бессильно. А русских баб средних лет я не взлюбил. Если мужчины, как правило, сочувственно молчали, то их жены, трезвые в своей рассудительности, до тошноты, говорили, что на хулигана с ножом можно нарваться где угодно, и в автомобильных авариях гибнут повсюду. А что, под ненависть и нож подвернулся русский - так подонки есть среди всех. Вон, в России... Словно его и не убили именно за то, что русский, от ненависти через край. А судьба, - талдычили бабы - Есть судьба.

Плевал я на вашу судьбу, суки. Не знающие, что такое потеря. Не довелось, видать, дорасти. Сытость премудрости " - это глупость, приправленная ханжеством и самодовольством. Я чувствуя, что выгляжу эмоционально,не солидно, еще больше ненавидел тогда этих женщин и старался встречаться за столом только с друзьями. Благо, было с кем.

Убийцу судили. И, поскольку он только недавно вышел из тюрьмы, дали на редкость много. При хорошем поведении, лет через шесть, то есть к своим двадцати семи годам он вернется домой. Жрать, дышать, трахаться и еще больше ненавидеть приезжих “русских.” Только уже, как в его многочисленной семье, не публично, а дома. Или на работе. Но - тихо.

Я обманул дочь. Она не хотела уезжать ни от могилы, ни из уже привычной страны. Куда-то на Север. В "холодную Беларусь". Я сказал, что маме в Минске будет одной трудно с двумя младшими сестрами и она полгодика поможет, а потом, если захочет, вернется. Но мы ведь должны помогать друг - другу? Посмотри вокруг - больше некому.
И на новом месте, в новой стране, первые полгода она дергалась. Только куда уж...

Сегодня у нас в Беларуси дома растет замечательная внучка Машенька - Маруся- Мириам.

А в Израиле, тоже у нас дома - ШанИ и Юра.

Земля, она же большая и, одновременно, маленькая.
Как жизнь.
Но не люди...

Правда жизни

Tue, 13 Oct 2009 19:55:42 GMT

" Это ж как евреи довели Гусинского, что он возлюбил Путина"
В.Шендерович

( по поводу, фактически, открытого обращения В. Г. с просьбой о возвращении в Россию)

ЧТО-ТО ТАМ ЕСТЬ?-2

Sun, 11 Oct 2009 21:51:32 GMT

uryst.livejournal.com/70909.html ( вкус жизни)

В декабре, зимой, что бывает редко, у нас разразилась эпидемия дизентерии. Сначала по- одному, а потом пачками молодые солдаты оккупировали все туалеты. Армия давала нам прочиститься от души. На второй неделе дошла очередь и до меня.
В госпитале, забитом кроватями вплоть до коридора, я наконец оказался в тепле и отоспался. Промучился пару дней, принял несколько раз какие-то таблетки и начал возвращаться к жизни. Иногда всех гоняли на процедуру, которую называли “ телевизор”. Это как в гражданской жизни. Только откровенно, без лицемерия. Нас ставили, согнувшись, словно в храме, коленями на стол и засовывали сзади какую-то трубку, вглядываясь в нее. Как воин с плаката о бдительности.
Это и был “ телевизор”. Прямо как настоящий, сегодняшний. Только тогда заглядывали в нас, а сегодня - мы. Но всё туда же.

Мы поначалу почти не ели, курили вдоволь, поскольку получали по 18 пачек шестикопеечных сигарет в месяц на рыло, играли в карты, травили анекдоты и спали. Через несколько дней утром я неожиданно ощутил крепкий стояк и сообразил, что вообще как-то забыл об этом. Если мысль шевельнулась в штанах - значит возвращаешься к жизни. Стало легче дышать.
Свой первый армейский Новый год я там, в медсанчасти и встретил. В подштанниках, впервые воочию увидев желтую вошь у внутреннего шва, и с какой-то жидкостью в руках, сваренной из зубной пасты.Типа слабого самогона. - С новым счастьем.. - чокались мы,не морщась.
Тогда же мне выдали военный билет и сообщили, что я принял присягу. Даже с датой, когда это было. Но меня уже ничто не удивляло. Принял - так принял. Раз надо.

Но в газету, на которую я рассчитывал, в последний момент так и не взяли.
Как объяснил, пряча глаза офицер- коллега, брать меня запретили особисты. - Мы тебя потом вызовем... - соврал он на прощание, с облегчение открывая дверь на выход. Так мы с ним и вышли - в разные стороны.
И вскоре автобус повез меня с ребятами в монгольскую пургу, куда-то далеко- далеко в ночь. Даже уже не на край, а за край света.

Где-то там, без географических опознавалок, в глухой, как власть, степи ровным прямоугольнком стояли бараки. Чуть в стороне - домики для офицеров. Ни проволоки, ни забора, ни вышек, ни даже часовых. Кому мы здесь нужны?
Меня определили в путейскую роту. Рабочую. Это для тех тех, кого везли час- два куда-то дальше в степь, где тянулась ветка строящейся железной дороги. Мы ее и строили. На века светлого будущего тех, кто остался дома, чтобы любить девушек и Родину. А долги за все их хорошее достались нам, лишенцам.
Встав по несколько человек в ряд и засунув лом под рельсу, мы дружно и морозно рыхтовали ее, родимую, под команду сержанта - Чайник... - кричал он. - Медный, - орали мы, дергая лом. - Чай... Горячий... Девки... Любят... Х... Стоячий...
Так мы занимались сексом до вечера. Перекур - и по новой.
Темнело рано, знобила поземка и солярные костры грели наши задницы, а мысль о возвращение в теплую казарму - душу.

Сжавшись от мороза в кузове грузовика я думал: неужели где-то есть жизнь и можно ходить по городу, укладывать конспекты, читать, смотреть телевизор, радио, встречаться и провожать кого-то, касаясь или, при случае, входя. По скользящей. Она была нереальной - та жизнь. Или то, что я сейчас здесь и нет выхода - нереально?

На новом месте, после отбоя каждую ночь нас поднимали с кроватей, строили, раздетых и кто-то , встав на табуретку, кукарекал и кричал , что до дембеля “ дедушкам” осталось столько -то дней. А потом весь строй выборочно лупили в живот или давали “ чилим” в лоб, оттопырив большой палец, как катапульту. С оттяжкой, до звезд из глаз. Временами просто укладывали в постель, а потом, пробегая вдоль коек, давали разочек ремнем, через одеяло. Старались, по ногам. На теле могли остаться синяки или сильный ушиб с последствиями . А это никому не нужно. Явных следов от ударов, как и от унижений, оставаться не должно. Не порядок это.
Но меня почему-то опять не трогали.Обходили. Это тебе не университет.

Мы вставали в шесть утра, умывались, строем шли на завтрак, поспешно брали хлеб и накладывали порцию из общего котла, из остатков, только после того, как себе наберут старослужащие, потом садились на машины и ехали на трассу. В темноте.
В темноте, к вечеру, и возвращались.

Через месяц, как и в учебке, я снова понял, что надо бороться. Или пустить по течению, вкалывая и тупо считая дни. Все два года. Мол ничего поделать нельзя.
Но я же сказал, что этого не умел.

Пару раз в неделю мы выезжали на работу позже, потому как проводились политическеи занятия и молодой, к слову, толковый лейтенант, читал нам басни о международном положении и агрессивной сущности капиализма. Человеконенавистнического. Замполит роты был незлобивый веселый парень и немногим старше нас. А со мной - вообще, почти ровесник. Однажды он спросил, могу ли я написать реферат - ему надо было вступать в коммунистическую партию. - Почему нет? - обрадовался я. И на несколько дней остался в роте, обложившись журналами под названием “ Коммунист вооруженных сил” с дубовыми текстами теоретических выкладок о воспитании советского воина- патриота. После трассы здесь мне было спокойно.
Но все хорошее быстро заканчивается, если его не попытаться продолжить. И тогда я решил рискнуть. В конце- концов рельсы меня ждут всегда, никуда не денутся. На то и исключали. Но это было бы слишком просто и радостно для тех, оставшихся. Но не для оставленных. А значит - и не для меня.

И я пошел прямиком к заместителю по политической части батальона, то есть к главному по идеологии.
- Товарищ подполковник, - сказал я ему, подтянув ремень выше пупка. Как положено, по-идиотски, вновьприсягавшему - Все-таки у меня позади четыре курса университета и, возможно, какие-то знания и умение можно использовать не только на трассе.
- А что вы можете? - заинтересовался он, сочувственно. Офицеры в части, как это и оказалось потом, были соврешенно нормальными людьми. Только в форме. Я так и не понял до сих пор, почему именно такие оказались столь далеко, в монгольской глуши. А , может быть, эта отдаленность и объединяла нас всех. Не знаю.
- Могу подготовить лекцию или доклад на любую тему о международном положении. И даже о почти любой стране мира - от географии до политики.
- Вы хотите сказать, что знаете о любом государстве?
- В большей или меньшей степени, о любом. От истории до его главного города.
- Интересно, - сказал подполковник и,повернувшись к большой политической карте мира у него за спиной вдруг спросил - Столица Руанды?
- Кигали, - выпалил я.
- Бурунди?
- Бужумбура...
- Покажите, где?
Я подошел и ткнул пальцем.
Чудак, почти все столицы мира я знал еще в 12 лет. А любимым занятием было листать и изучать подробный отцовский атлас . Разрисованный вдоль дорог карандашом: от города- к городу и от страны - к стране. На велосипеде. Такая вот была детская места. Она, к слову, сбылась. Словно рисовал будущие маршруты заранее.
- Да у вас энциклопедические знания, - уже с интересом взглянул тогда подполковник. - Идите, мы подумаем.

Через день началась моя новая армейская жизнь. К штабу меня конечно не подпустили. Понятно почему. Там нужны благонадежные. Здесь я не проходил. На кухню - тоже. На кухне заправляли ребята из Армении. Но это только в самой стране, на Родине, лучшая солдатская работа - писарь и хлеборез.
В Монголии, где не было ничего, самым главным человеком после командира батальона признавался только... библиотекарь.

Офицеры,с тоски, выписывали , наверное, все основные журналы и газеты Советского Союза. Они читали все. И все знали. Лейтенанты и капитаны строительных железнодорожных войск здесь, в Монголии, были на порядок грамотней и образованней более благополучных и удачливых “материковых” коллег. Я-то потом сравнил.
Но главным было не это. Во всей степи и однообразной, как солдатские мысли, безинформационной жизни библиотекарь дважды в неделю брал карабин с патронами, садился в грузовик с водителем и ехал полтора- два часа к определенному месту, куда подъезжала другая машина и передавала два мешка с прессой. И еще - с письмами. Из дома. От родных, друзей и любимых. Это было важнее, чем пайка.
Два раза в неделю вся часть ожидала письма. Единственное,что нас связывало с волей и будущей свободой. Что давало силы и иллюзию смысла жить.

Поездка библиотекаря занимала четыре- пять часов, но обед ему оставляли или приносили прямо в комнату, заставленную книгами. И там же, перед входом, уже стояли посланные отовсюду нетерпеливые посыльные. По распорядку почту и письма, рассортированные без постороннних, надо было выдавать к семи часам вечера. Но, если ты дружишь с библиотекарем, то можешь узнать свою судьбу на ближайшие три дня, до следующей партии, уже через час после его возвращения.

- Три месяца, пока не уйдет домой нынешний библиотекарь, будешь при клубе помогать организовывать концерты музыкального взвода. Фильм один раз в неделю, да их песни - это все, что у нас есть, кроме работы. Будешь уже не путейцем, а вместе с ними, ведущим. Нечего тебе делать на трассе.

Эти “ монгольские” стройбатовские , по- сути, офицеры, как я потом убедился, были гораздо тоньше и человечнее, чем раздувающая щеки,чиновничья шушера, которая царила тогда в том же белорусском университете. И вокруг, по периметру их блядской жизни.
Этот мир перевернут с ног на голову и хорошие люди, как правило, не всплывают. Всплывает остальное.

Так я стал “ литавристом”. На утреннем построении, после завтрака, перед работой, вся часть проходила парадным строем перед комбатом под духовой оркестр, который потом, как положено, замыкал шествие. Я шел в этом оркестре , путаясь в непривычной шинели и бил в литавры.Вытянув руки и думая - Господи, а ведь мои однокурсники уже начали ходить в свои редакции. С выпивкой, бабами и любимой работой. А я....
Утреннее построение почему-то всегда было для меня минутой такого малодушия. Но затем разгорался день.

Литавры били в ритм шага, ребята грузились на машины, а мы, музыканты, бежали в клуб сочинять свои песни и играть их - к концерту. Самой библиотекой, как оказалось, никто не управлял - все ждали только писем - и я занялся инвентаризацией, с удовольствием записывая все книги и раскладывая их по темам и алфавиту. Из двух безопасных лезвий для бритья, приложенных к дощечке обычной ниткой, ребята сделали мне кипятильник, в местном магазинчике, поскольку это Монголия, можно было купить дефицитный в СССР растворимый кофе и под настольную лампу и гитару мы, разжевав, сплевывали день за днем, живущие, на самом деле,каждый в своем родном городе и мире.
Что еще надо человеку, чтобы отдать долг, но не концы.?

uryst.livejournal.com/164747.html ( Песняры)

ЧТО-ТО ТАМ ЕСТЬ?

Sun, 11 Oct 2009 21:02:15 GMT

Все-таки, может что-то есть Там, свыше,не знаю где. Я впервые подумал об этом, когда, уже по дороге нам объявили, что второй год армейской службы будет в Саратове. Единственное место в России, где жили мои близкие. Хоть кто-то. Три сестры и старший брат отца. Всего за пару лет до этого они приезжали к нам на его похороны, но это было скомкано и трудно. И надо же, именно туда, в Саратов, меня везли из Монголии.
    Я не знаю, случайно или нет, что-то происходит в этой жизни. Раньше мне казалось, что все зависит от того, какие люди окажутся рядом. Но все равно, похоже, есть какая-то сила, которая делает их появление или просто присутствие не случайным.
Самое главное - это искать выход из ситуации. Не дергаться во все стороны, хотя иногда и можно, чтобы сбросить адреналин. Иначе порвет. Но искать. Пусть не сразу, а отдышавшись от удара. Неприятность в любом случае должны быть повернута в лучшее. И - к лучшему.
Или надо выключить эмоции и мысли, блокируя их, отпустить в себе, медитативно, все живое. И жить - на самотек. Словно стоять в очереди к чиновнику. Час за часом, День за днем. Тупо, потому что иначе нельзя. Иначе не получишь то, что требует другой чиновник. А зачем еще они существуют?
Но я так не умел.

В Монголии, в том декабре, сначала одурев от ужаса реальности,физических нагрузок, сбитых в кровь ног, полуголода и недосыпа, но оглядевшись, я узнал,что в этом же гарнизоне находиться и редакция военной многотиражки. И, выгадав время, пошел туда.
Как был и в чем есть. Хромой, тощий, но собранный, как тетива, настроенная на цель. А иначе жри, что дают и живи, как говорят. И молчи, не вякая. Пока так и не сдохнешь. Под своим именем. Но сам - не свой.
Я почему-то хотел жить. А не просто отбывать двухгодичный срок. Никто же не толкал и не подучивал выбирать: идти против себя или против системы. Против себя было труднее. Молодость для того и дана, чтобы познать, что такое свободный выбор. Платить- то еще нечем, кроме себя самого. А это много не стоит. Зато не стыдно, оглянувшись, и без обид к кому-то за своё прошлое.

В редакции было тепло и знакомо, по запахам. Никто не “ строил” и не кричал.
В свое время, после школы- десятилетки, до экзаменов в университет, я подал документы и прошел предварительный конкурс на факультет журналистики львовского военного училища. Накануне из - за этого сам пошел в больницу и уговорил удалить гланды и аденоиды, чтоб не мешали потом работать ангинами да соплями. Помню, заскочил домой и оставил записку: “ Я в больнице. Вернусь через три- четыре дня”. Прибежавшие туда напуганные родители успокоились. - Ну, ты даешь, - только и сказал отец.
Во Львове, красивом и казавшимся западным, абитуриентов разместили в общей казарме с двухярусными кроватями. Даже романтично. Затем туда пришел какой-то дядька в форме. Он громко объяснял про распорядок и вдруг увидел меня, довольно длинноволосого. - В таком обезъяннем виде, - забабуинил он - Мы к экзаменам не допустим. Шагом марш постригаться. Потом покажешься...
Я молча повернулся, собрал еще толком не разобранные вещи и пошел на вокзал,обратно. Оно мне надо? До тогдаших шестнадцати лет от роду на меня никогда и никто не орал. И я понял, что военщина - это почетно, но лучше для кого-то другого.

Здесь, в монгольской многотиражке, оказались, уже непривычно, обычные люди. Или, точнее, обычные, пока видишь   их со стороны.Это как везде. Я обьяснил,что закончил четыре курса факультета журналистики в Беларуси. И могу, поскольку определили начальники, работать на железнодорожной трассе, шпалы таскать и рельсы.Раз Родине надо. Но ведь это и все могут...
Коллеги напоили чаем с печеньем и впервые за последнее время заговорили по- человечески.

- Просто великолепно, - сказал тогда старший офицер,главный редактор - С факультета журналистики солдаты к нам еще не попадали. Как это вас угораздило? Мы сделаем так. Вот лист с расположением букв. Это литеры. Нам нужен наборщик. Вытаскиваешь буквы и укладываешь их в слова, предложения, строчки. И так всю газетную полосу - для печати. А там и сам писать станешь.
Это был прорыв и все остальное, вокруг и со мной, сразу показалось временным. Появилась цель. Я возвращался в казарму, оглядываясь по сторонам, чтобы не нарваться на старослужащего и подзатыльник, уже другим. Снова человеком.

На втором месяце службы сержанты успокоились и стало гораздо легче. После строевых и прочих радостей армейской жизни я уже разворачивал лист и учил расположение букв. Мне и не мешали.
Во- первых, старослужащие тех лет уважали “ грамотных” и старались обходить. А во- вторых, свою порцию “горячих” я получил только однажды и буквально в первый же день. На всю оставшуюся службу.

Нас тогда, привезеннных, в хрустящих новых гимнастерках, построили для первого знакомства. И сержанты, мордатые, как на подбор, представившись, пошли вдоль строя. Они тычком поправляли шероховатости и все время орали, убеждая нас, что теперь мы- никто. И звать нас- никак. И людьми мы станем только через год, когда уйдут домой два старших призыва. А пока, на полгода, мы, чтобы понять взрослую жизнь, должны подчиняться, мыть , убирать, работать и ублажать все прихоти старослужащих. Знать свое место и даже не заходить в умывальник, если там есть старшие по призыву.

Рядом со мной тогда , по росту, оказался худощавый узбек,мальчишка, да еще плохо понимающий по- русски. Он почти дрожал, вытягиваясь и стараясь. Сержант дернул его за бляху со звездой - мол плохо подтянут. - Рано тебе еще так носить. А надо вот как. Он померил ремень по голове узбека, от затылка под подбородок, затянул его в узкую петлю и приказал надеть. Тот, бедный, втянулся как мог, и еле- еле застегнул пряжку, едва дыша. - Шевелись, - гаркнул сержант - И дал парню под дых. Он согнулся.
- Что ты делаешь? - вдруг вырвалось у меня - Оставь его..

Дурачок, что взять...
Сержант сначала онемел, покраснев до синевы, но вздохнул и с криком заставил перестегуть пуговицы, ближе к горлу. А уже ночью, после полуночи, началось. С меня резко сорвали одеяло, рывком за отворот рубашки, вытащили босого, сонного и напуганного, в полутемный умывальник, а там сунули тазик, мыло и зубную щетку.
- Будешь мыть полы в казарме зубной щеткой до утра. Раз умный очень... Считай, что легко отделался.

Так, на коленях, метр за метром, под присмотром дневального, прошла моя первая армейская ночь.
- Вот видишь, - говорил я себе, натирая половицы зубной щеткой, смоченной водой - Как надо Родину любить, мать твою...
Уже под утро меня вытащили на разговор в тот же умывальник - мол кто ты , да что. И почему заступился, за узбека. Жить не хочешь?

С тех пор меня пальцем никто не тронул.
Повезло. А потом - еще больше.

"Изгои"

Fri, 09 Oct 2009 14:56:52 GMT

Чешские друзья отнесли мой фильм о еврейских партизанских отрядах Европы ( "Изгои") на телевидение в Прагу.
Вот, и ответ - будут показывать по телевидению Чехии.

ПАСПОРТ С ПРЕЗЕРВАТИВОМ

Fri, 09 Oct 2009 06:35:10 GMT

Если вы надумаете поехать на машине в Польшу или дальше - в Европу, то не забудьте положить в аптечку презерватив.
Еще недавно за отсутствие этого необходимого и дефицитного, с точки зрения польских властей продукта, вас запросто могли не просто задержать на таможне, но и возвернуть обратно. То есть восвояси. Сегодня этого не спрашивают, но кто его знает? Одни мудаки пишут идиотские инструкции, а другие живут, чтобы их выполнять. И перевыполнять.Это называется службой.

Судя по польской таможне, в страну не пускают и возвращают в Беларусь и за неправильные колеса ( летние- зимние), и, если ими покажется, что у вас течет радиатор, и за один блок сигарет. Последнее - проверено лично и буквально вчера.

Мне нужно было мотануться в Польшу на один день. Встретиться и переговорить. Торчать или лазать по уже давно и не раз объезженной стране просто так не было смысла. И я настроился на этакую однодневную прогулку- проветривание: Минск- Польша- Минск. Встреча должна была быть в польском Белостоке, это почти на границе с Беларусью. Обычное дело.

В принципе, своим ходом, я, как правило, и проезжаю в Европу именно на участке Белостока. Основная дорога на Запад, через Брест, удобная по хорошей скоростной трассе, пару раз, однако, оказалась чревата очередями, а здесь, в стороне и в глубинке, машин немного, довольно расторопные белорусские пограничники и таможня. Впрочем, и польские пограничники тоже. Все- таки, это, видимо, действительно элита армии.

Но зато местная польская таможня - это неспетая песня местной провинциальной шляхетской гопоты считающей себя европейцами. По паспорту. И по сравнению,как им кажется, с застоявшимися на задворках мира русскими и белорусами.

Впервые я это почувствовал два года назад,

когда с женой на машине мы поехали из Беларуси на Балканы, до Албании, Македонии и Косово включительно. На польской таможне тогда, глянув на белорусские номера и на отсутствие в багажнике посторонних вещей, кроме рюкзака и сумки, нам устроили чуть ли не личный досмотр. Поляки почти откровенно не могли понять - как это люди, с белорусскими номерами, просто так едут в Европу. А где товар? Или наркотики? Или еще какая контрабанда? Белорусские номера на машине априори делали ее хозяев ущербными. Для первых встреченных поляков из новой Польши. Больше, правда, похожих на уголовников при должности. По менталитету.
Что они искали - не знаю. Но тогда же, буквально за шлагбаумом границы, уже при выезде в страну, меня вдруг снова остановил уже военный патруль пограничной стражи.

- В чем дело? - помню возмутился я - Только что проверяли паспорта. Это белорусские номера так смущают?
Пограничник согласно кивнул головой,типа, догадливый. На том и разъехались.

Однажды я возвращался в Беларусь из Европы через Брест и там, на выезде из Польши, таможня вдруг спросила у меня... “ зеленую карту” автострахования.

- Зачем? - переспросил я тогда - Понимаю, если при въезде. Человек мог забыть оформить или даже не знать, не подумать. Но при выезде? Через два метра я её, ненужную, уже выброшу.

- А вдруг вы её потеряли или истекла, - объяснил поляк - Тогда придется платить большой штраф.

- Подлавливаете. Но это как-то уж больно по- советски, а не по - европейски, - только и нашелся я.

Но на это раз в машине у меня совсем ничего не было. Правда, это в Лондон и в Стокгольм я как-то летал на пару дней с одним рюкзачком, где уложил немного сменного белья. А что еще? Сегодня все можно купить и в Европе, и в Беларуси. И по ценам, почти одно и то же. Какой смысл нормальному человеку таскать с собой лишние вещи?

Но, имея немалый опыт поездок через Польшу на машине и я уже понял, что отсутствие вещей для новообращенных как бы европейцев слишком подозрительно. Не могут туземцы из восточных стран просто ездить в тот же отпуск или к друзьям. Как везде в Европе. Они, то есть мы - другие. Где-то должен быть товар.Если не видно - значит спрятан.

По этому поводу я специально бросил в багажник сумку, в которой был совсем не нужный мне свитер и банка сока. Чтоб не пустая. В той же Беларуси купил и блок сигарет. Подумал, что на обратной дороге, к вечеру, не буду отвлекаться на магазин. Все-таки от границы до Минска почти 350 киломметров. Съездил, поговорил,выпил душистый польский кофе - это они умеют - вернулся.

Предусмотрительность меня и подвела.

С белорусской стороны все было быстро и четко. Польские пограничники - тоже. И я уже прикидываю как через пару часов поеду обратно и , наверное, все- таки посижу в кафешке на пешеходной центральной площади Белостока.

- А что это у вас в багажнике? - для разминки спросил рукастый польский таможенник с надписью “ мытня” на спине и брежневскими бровями над глазницами. Ломброзо отдыхает. Он показал на пятилитровую стандартную бутыль из магазина с чистой питьевой водой, которую я всегда вожу с собой - и пить, и руки вымыть.
- Вода, - говорю. Парень открыл бутыль и понюхал. Ему не понравилось.

- Спиртное есть? Сигареты ? - это стандартное, по форме. - Нет.

- А почему ... - он полез с фонариком заглядывать по салону во все дыры - у вас сзади валяются пустые пачки сигарет?

- Потому как курю много и бросаю назад. А потом, при остановке, выбрасываю.

- Так значит у вас есть сигареты?

- Я же сказал” нет”. Один блок и все.

И тут я “ попал”. Рассказываю ,как есть.

- Блок? - оживился новоевропеец - Это нарушение. Вы имеете право ввозить в Польшу только две пачки сигарет.

- Но в аэропорту...

- Мы не в аэропорту.

- Хорошо, в следующий раз учту.

- Нет. Нарушение - есть нарушение. Вы должный заплатить штраф.

- За что? - Я никак не мог взять в толк , что это происходит на самом деле со взрослыми людьми - За несколько пачек сигарет?

- А вдруг вы, - серьезно сказал мне второй подошедший таможенник будете продавать их в Польше?

Не знаю как-кому, но меня это моментально вывело из себя. Я явственно представил себя стоящим на площади в Белостоке с блоком сигарет и предлагающим их прохожим. Это было не смешно. Хамство все-таки должно иметь границы. Даже если тебе откровенно и, главное, совершенно серьезно хамит рыло целой страны.

- Да пошел ты с этими сигаретами... - я выскочил из машины и выбросил блок в мусорный ящик - Могу ехать?

- Дайте свой паспорт, - сказала пшепрошняя таможня и пошла советоваться.

Через пять минут мне объявили, что я должен покинуть территорию Польши, выехать обратно в Беларусь, оставить там блок сигарет, снова пройти белорусскую границу, снова польскую - и вперед... Мой паспорт они уже отнесли в будку пограничников на выезд из Польши.

Я вдруг с ужасом подумал, что, скажем, белорусский гражданин ( не знаю, как россияне) сегодня для получения польской ( шенгенской виды) должен сначала долго,иногда месяцами, стоять в очереди на подачу документов в посольство, затем ждать интервью, доставать какие-то справки и мотивировать причину поездки, платить и наконец получить одноразовую визу. И второй раз, в подобных обстоятельствах, он въехать в Польшу уже не может. Потому как формально он визу , пройдя пограничный контроль, уже использовал.Во попадают люди...

Мне пришлось развернуться и простоять очередь уже на выезд из Польши. Забрать паспорт. Затем то же самое на въезд в Беларусь и на выезд из нее. Выехав из пограничной зоны, я выбросил блок злосчастных сигарет и начал все по- новой. По кругу.
В итоге, понадобилось отстоять на той же польской таможне еще полчаса, пока они формулировали какие-то свои записи. Они напишут. Это уже в Германии или Чехии можно с кем-то говорить. Там Европа. Но даже близко не приходилось. Там такое и в голову не придет. Потому как она, голова, есть.
А здесь, как в советские времена: “ Жалуйтесь - ваше право”. Но какие права у человека перед рылом чиновника, кроме автомобильных?

“Пся крев” , как говорят поляки. “ Собачья порода”. Говорить не с кем - только гавкаться. А смысл?

“ Вы имеете право хранить молчание...”

В Белостоке, проведя конкретные и недолгие переговоры, мне уже не хотелось пить польский кофе и буквально через полтора часа я уже вновь выезжал из этой страны. Мне хотелось домой.

По дороге, уже смеясь над приключением, я почему-то вспомнил, что, собирая материалы о войне, не раз слышал от пожилых людей и солидных историков, что, так называемый, раздел Польши между Германией и СССР в сентябре 1939 года - не такая очевидная ситуация, как сегодня многие считают или знают по вновь фальсифицированной истории.

Например, польская граница, нависнув, проходила всего в нескольких десятках километров от столицы Беларуси, а территория на запад, до Бреста - это все-таки Беларусь, отданная вынужденно после неудачной для большевиков советско- польской военной кампании времен Гражданской. И большинство населения Западной Беларуси, как я слышал, встречали тогда Красную армию с радостью. Не потому что очень любили или верили СССР, а потому как в панской Польше белорусы всегда чувствовали свою второсортность по сравнению с титульной нацией, да еще гонористой. Они не знали, что Беларусь и советская Беларусь - не одно и то же. Это потом, когда начались сталинские репрессии, многие: и поляки, и белорусы, и евреи оказались под маховиком тоталитарной машины и охнули.

Но вот то “панское” отношение к белорусам, полупрезрительное, и потом, в советские времена ушедшее, явно вернулось. В еще недавние времена, белорусы были частью супердержавы, которую в той же Польше многие не любили, но опасались и уважали. Это проецировалось и на национальные республики. Да вы сами помните - все, кто из СССР были за границей просто русскими.

Белорус для нынешних поляков, уже вошедших в Европейский Союз, снова, в лучшем случае, “ младший брат”. Это не политкорректная - но правда. Как для русских - таджик.
Забитый, смирный, небогатый, молча терпящий, как считаю в Польше, полусоветский режим, белорус,наверное, действительно везет, чаще всего, какие-то товары. Те же сигареты оптом или бензин, туда- сюда.Торгуя потом на разнице цен. Кто как может. Или как живет. Как, впрочем, везде на приграничье.

У поляков, похоже, комплекс неполноценности “ младшего брата” по отношению к СССР сегодня перевернулся наоборот. На восточных соседей. Применительно и к белорусам, и к тем же русским. Можно и отыграться. По полной.

Оно конечно,” у кого больше - тот и пан”. Но та же Беларусь совсем не такая зачуханная, как её видят или хотят видеть в Польше. И псевдошляхетское хамское отношение к восточным соседям совсем не на руку этой стране. Хотя, возможно, полякам и наплевать - они смотрят на Запад и даже уже, можно сказать, живут на Западе. С менталитетом, нередко, совсем не европейским. Ну и что? Менталитет не паспорт.

И Дунька- Дануська в Европе, конечно, со временем освоится.Только мелкотравчатые мозги,отравленные криминальной психологией, да еще облеченные властью совсем не Европа. А “ совковость”, оказывается, не обязательно связана с географической или даже политической ориентацией. Как и провинциальность мышления должностного, как бы, лица.

- Вы что, не могли просто сказать, а не устраивать унизительные гонки за пару пачек сигарет? - спросил я старшего польского таможенника, когда во второй раз за час въезжал в страну - Где у вас набирают таких не профессионалов? В польских тюрьмах?

- Закон есть закон, - ответил он - Нарушил - отвечай. У нас есть инструкция и мы её безукоризненно выполняем. Как приказ.

Где-то я уже это слышал...

Но презерватив, на всякий случай, в автомобильную аптечку положу. Кто знает, какие ново- старые инструкции напишут этим идиотам. В дураках-то все равно останемся мы.
Как всегда.
По кругу.

НЕЧИСТАЯ СИЛА

Sun, 04 Oct 2009 14:45:14 GMT

У этого молдавского городка красивое певучее название - Теленешты. Мой оператор, Сеня, много лет назад уехал отсюда в Израиль и больше не появлялся. Не получалось.
- Давай, заедем, подсниму на память место, где вырос и жил.
- Давай. Это святое...

Мы быстро нашли дом, проданный когда-то за копейки. Крепкий и кряжистый, как молдаване, которые прежде не составляли и половины населения этого, ныне моноэтнического, города. Сеня вскинул на плечо камеру, а я постучался в дверь. Открыла женщина в накинутом домашнем халате, растерялась поначалу, особенно от объектива, но затем быстро успокоилась. Снимают ребята дом, где когда-то жили уехавшие евреи - что в этом страшного? Тем более, и муж появился, не дождавшись в комнате. Замаячил с похмелья призраком.
Хозяйка продержала нас у входа, а я продержался там же, рассказывая что-то и спрашивая как им живется. Пока не почувствовал, что к нам уже привыкли.
- А мы можем снять хотя бы кухню?

Когда мы входили , я затылком просвечивал, как физически колотило Сеню. В горячих ближневосточных ситуациях с ним такого не было ни разу.
- А бывшие хозяева, что о них говорили? - я тянул время, пока он делал панораму дома, хватая в кадр некогда родные стены. Почти плача.
- Хорошие люди. Уважали их.
- А чем хорошие?
- Ни с кем не ссорились, говорят. Работящие. Сами не ругались, не пили. Мы-то приезжие. Но этот дом недорого купили и довольны. Даже ничего не перестраивали, не меняли. Только вот, когда вселились, то, перво- наперво, пригласили батюшку.
- Батюшку? - растерялся я - А зачем?
- Как зачем? - теперь удивилась хозяйка - Дом освятить. Святым духом. Все-таки, евреи жили...

Марек Эдельман

Sat, 03 Oct 2009 12:20:51 GMT

poczobut и abu_tir разные, на первый взгляд, написали о смерти в Варшаве Марека Эдельмана - одного из руководителей еврейской боевой организации, возглавившей восстание в Варшавском гетто. Последнего.

Я знал, что он после войны не уехал из Польши. Он любил эту страну. Был врачом- кардиологом в Лодзи, активистом польской “ Солидарности”. Его интернировали. А он жил и работал. В новой Польше был депутатом Сейма.

Мне рассказал о нем товарищ в Лодзи, когда я занимался темой еврейских партизан.Пообещал найти телефоны. И нашел. Но я уже вернулся в Минск. И хотя у меня были такие же “ выходы” на бойца еврейского партизанского отряда из Венгрии, живущего в Будапеште, не поехал.
Помню, подсчитал, получалось более 400 евро. Только мотануться на машине с камерой из Минска к Эдельману. Но он наверняка бы еще подсказал кого-нибудь в Польше из своих ,еще живых, товарищей. А, если задно рвануть оттуда в Будапешт на интервью, то...

Я не решился “ оголить” семью. Тем более, что именно тогда, в 2008-ом, на эти поездки и записи у еврейско-русских “жирных котов” не нашлось даже ответного слова, кроме как “а где я буду в фильме?” И никого не было. Как обычно. И даже регулярного эфира своего не оказалось. А эфир давал возможность, за счет собственных гонораров, “ прикрываться” самому.

В России уже явственно наступало время “власовцев”, привнесенных к власти и к кормушкам бывшим дрезденским завклубом “имени фройншафт”. Скоро уйдут последние настоящие ветераны той войны и можно будет не камуфлироваться идеями Ильина или белогвардейского монархического движения. Пришло их время. Безвременья.

И я не поехал в Варшаву к живому Эдельману. Не для кого, оказалось. А для себя, как обычно,” вопреки”, не собрался. По расходам. Тоже как бы объяснение.

Так человек, по сути, становится такой же крысой, как и “эти”...

СОЛИДАРНОСТЬ

Sat, 29 Aug 2009 20:57:19 GMT

Кот порвал в комнате все, что можно. На лоскутки и нити. Как слова, которые говорят люди, когда им кажется, что надо говорить. Все равно что или о ком – только не молчать. Иначе страшно.
Страх тишины - в ее необходимости прислушаться к себе. А это нередко скучно, стыдно и даже опасно для здоровья.

Котам легче – они не умеют разговаривать с собой и слушают только тревоги окружающего их мира, нюхают тишину, кокаинясь от покоя, и порываются активно жить, когда стукнет в голову застоявшаяся, как будни хозяев, одуревшая семенная жидкость. Прямо как у людей.
Только они рвут душу, а коты – окружающее. Но тоже с затаенной радостью мстителя. Скорее, даже мстительницы. За все хорошее.
Такая у них, кошачьих, натура.

Кот рвал материальное почти молча, мурлыча от удовольствия. И в доме, и на мне.
Его когти выплывали, словно маникюр, охватывающий очередной бокал вина и победно чувствующий красное, примитивное и чего-то блеющее там, за стеклом. Типа, мужское. Еще один кусочек теплокровного счастья.
Краткосрочного, как отпуск многоженца.

А кот… Надо же ему куда-то соваться, млея. Дом – это его единственный сераль. И одновременно гарем для горемыки.
Когда-то я его обрезал. Чтоб не рыпался на волю в поисках смысла своей бессмысленной, потому как неверующий, жизни. Чего он там, за дверьми не видел? Зато у него есть мечта. Вот и весь смысл.
Правда, временами его крутит и вертит. По полу и по стенам. Выход ищет. В смысле, вход. Хоть и евнух, а туда же. С обрезанными яйцами еще и не так зацарапаешься.
Был бы он кошкой, выбросил бы на улицу. Та всегда найдет, кого выдрать в подвале или у душистой помойки. Свое не упустит. А его жалко.
Тоже скотина…

"Лузер" Че

Sun, 23 Aug 2009 19:30:28 GMT

Сначала меня раздражал и возмущал «пофигизм» молодежи. Типа « мы были другими», « у нас были идеалы».
- Кто это « мы»? - спросила однажды жена — Ты и твой круг общения? И сколько вас было и многие ли такими же, по сути, остались?
И я заткнулся.

Многолетнее общественное мнение показывает, что любой, из ниоткуда, ставший властью, моментально получает в среднем 30 процентов обожающих его сограждан. Треть. Просто за титул главного начальника.
При том очевидном, что власть — это быдло, протолкнувшееся к черпаку на раздачу и объявившее себя элитой. В зеркале перед собой же.
А зачем им смотреть на себя со стороны? Пусть на них смотрят через телевизор и завидуют недоростки.

Но раньше, «при коммунистах», было по- другому? Или, глядя на современных еврочиновников или карьеристов, поставленных смолоду отмывать чужие деньги за свои,   — это как-то иначе?
Да здравствует власть бюрократии, называющей себя технократией. Так красивше.
И спасибо, что безыдейная. Иначе бы обязательно кого-то забирали под утро из кроватей на нары за то, что не в ту сторону посмотрел или не то, что сегодня правильно, сказал.

Технократия — это благо. Благо аппаратчиков, мечтающих о карьере и сытном месте. От мелкого чиновника, к которому попадает человек — чтобы, в лучшем случае, откупиться или отмучаться, побегав. До должностного лица — с ореалом влияния на возможность дополнительной прибыли. На душу его личного, семейного и кланового населения.
Как образец. Но не образ же...

Было бы странно, если бы молодежь, в массе своей, подрастала иной. Противоестественно. Как Че Гевара в Боливии шестидесятых годов прошлого века.
Вокруг столько красивых мест, уютных курортов, машин и игрушек для взрослых, вкусных вещей и неизведанных женщин, чтобы лезть в джунгли на смерть во имя... А он полез.
Разве бы умный оставил должность директора Национального банка и звание второго человека в государстве?
Пиарился. Или отрабатывал заказ. Однозначно, не адекватный «лузер».

С другой стороны, за кого полез? За темных крестьян, счастливых от дополнительной пайки, перспективной должности учетчика или одобрительного кивка помещика? В смысле, начальника.

Ну как молодым сегодня не стать пофигистом?
Им же еще расти и расти....